Ольга Чигиринская - Шанс, в котором нет правил [черновик]

— Вам весело? — удивился Арефьев, увидев его улыбку.

— Да. И вам тоже, только вы боитесь в этом себе признаться. Совершенно напрасно. Знаете, один китайский книжник, будучи приговорен к смерти, сказал: «Подвергнуться казни — пренеприятнейшее дело, но коль скоро оно неизбежно, попробуем и из этого извлечь удовольствие». Нам предстоит жестокий штурм, и уж японцы расстараются, чтобы он стал последним. Но чем сидеть и ждать, изнемогая — не лучше ли действовать?

— Да с чего вы вообще взяли, что он появится вблизи от наших позиций?

Захарьин улыбнулся — снова как-то совершенно по-мальчишески.

— Приходите вечером в мой блиндаж — расскажу.

К вечеру Арефьев окончательно убедился в правоте ротмистра. Подвезти-то снаряды подвезли, но ничтожно мало. Огрызаться запретили, стрелять — только в случае штурма. А меж тем из охранения батареи пришлось списать в госпиталь еще двоих с отчетливыми признаками брюшного тифа.

Арефьев чувствовал, как час от часу в нем растет злоба, прямо-таки остервенение против Империи, бросившей их сюда, на Дальний Восток — и забывшей обеспечить в достаточной мере оружием, людьми, пищей, деньгами в конце концов. Он не боялся смерти — но его угнетала бессмысленность. Если незамерзающий порт на Дальнем Востоке так важен, так нужен; если с самого начала было ясно, что японцы не дадут нам чувствовать себя здесь хозяевами — отчего же так безалаберно подошли к делу? Форты не достроили, флот не усилили… Понадеялись на извечный русский авось?

Ну да, дикари и есть дикари — но дикари они в том, что печенку едят, визжат как будто коту на голову наступили, и ломятся вперед как оглашенные, а во всем остальном у них дело не хуже нашего поставлено, хотя тоже глупостей хватает. Не потеряй они столько народу, чтобы к тезоименитству своего микадо крепость взять, нам бы сейчас совсем невесело было.

Но мы-то дикарями себя не считаем. Мы-то цивилизованные европейцы — хотя еще мой дед помнил, как помещик его на ручного медвежонка выменял. Что ж мы к делу-то подошли как… и не сказать, кто. Нет, подумал Арефьев, прав ротмистр — с этим ничего не поделаешь, но зато можно ночью пойти ловить упыря.

Вечером наведался к блиндажу, где разместились экс-кавалеристы, назначенные в охранение батареи. Захарьин уже приготовил схему расположения. Синим карандашом были помечены места, где солдат находили с перегрызенными глотками.

— Он гуляет вот тут, у восточного склона Высокой. И никогда не заходит дальше вот этого места, — Захарьин постучал карандашом. — Потому что, по всей видимости, не поспеет к рассвету вернуться. Появился он, по словам рядовых, где-то в конце сентября, и шляется тут уже третий месяц. Вот два полнолуния, — Захарьин обвел скопление точек у, Седьмой и Четвертой траншейных линий. — А вот вчерашняя ночь. Дозорные, вот в этой балке. Понимаете, лейтенант? Если бы он продолжил свой маршрут, вышел бы прямо на нас. Но дозорные встретились ему раньше, и один из них нашумел, успел выстрелить. Возможно, даже попал…

— Попал? Вы тоже считаете, что их свинец и железо не берут?

Захарьин пожимает плечами.

— Я еще не встречал на свете никого, кого не брало бы железо. Но упырей оно берет хуже. Я на севере своими глазами видел, как в одного такого штук пятнадцать пуль всадили, а он все шел. Остановили, конечно, кости у них тоже ломаются…

— Мать честная… — Арефьев распахнул глаза. — Так вы видели нечто подобное своими глазами? Отчего же не сказали офицерам?

— А зачем? Возник бы долгий бесплодный разговор, которых я не люблю. И смысла в нем не было бы никакого — я все равно собрался идти на упыря один, ну или с вами — так к чему было затевать словопрения?

— И за что же мне такая честь? Право слово, я здесь не самый храбрый офицер.

— Да, вы не самый храбрый, — согласился ротмистр. — Но вы здесь единственный бесстрашный, а это качество мне более ценно. С практической точки зрения, не с этической, — ротмистр хмыкнул. — Храброму, понимаете ли, требуется время. Доли секунды, но все равно — время, чтобы преодолеть свой страх. У вас — преимущество.

Можно было сказать «вы мне льстите», а можно было не говорить. Потому что лесть — она тоже относилась к храбрости. К личному качеству, способности и готовности давить в себе страх. А не к свойству организма, в котором заслуги не больше, чем в цвете глаз.

Бесстрашен, впрочем, Арефьев не был. Он боялся. Но всегда — потом, после, когда спадало напряжение. На третьем где-то году в море, впрочем, прошло и это. Морская служба ведь такая вещь, что смертельная опасность в ней может уживаться бок о бок с повседневной скукой. Нет, о любой армейской службе можно так сказать, но о морской — в особенности. Недаром же с древних времен молились отдельно за живых, за мертвых и за тех, кто плавает по морям…

— Как вы догадались? Вы же знаете меня от силы недели три.

— Нюх, — усмехнулся Захарьин. — Ну или опыт, как хотите.

— А почему полнолуние — это важно? — спросил Арефьев. — Нет, сочинения Толстого и Стокера я читал. Ну а вы-то сами как думаете?

— Род истерии, — пожал плечами Захарьин. — Не знаю. В полнолуние они особенно оживляются, тут легенды не врут. И еще, вы же понимаете — со дня на день будет штурм, а кровь дает им жизненную силу, помогает залечивать раны. Согласитесь, мало кто откажется от такого преимущества.

— Когда выступаем? — спросил Арефьев. Захарьин полез в карман и достал часы на цепочке — неописуемо антикварного вида часы, прямо чуть ли не онегинский брегет

— Часа через полтора, — сказал он. — Поспите, если желаете, вам это будет кстати.

— Если я засну и просплю всего полтора часа — проснусь вареный.

— Тогда что? В картишки по маленькой? — улыбнулся Захарьин.

— Я бы предпочел узнать побольше о войне между домами Пин и Юань.

— Тайра и Минамото, — сказал Захарьин. — Я уточнил у одного священника, он знает японский, был там с миссией. А морская битва, о которой шла речь, происходила в проливе Данноура. Этот священник пообещал достать мне еще одну книгу, там эта история излагается более подробно, латиницей. Ее португальские иезуиты напечатали когда-то для миссионеров, чтоб ловчей японский изучать.

— Так ведь вы можете читать лишь иероглифы, — изумился Арефьев.

— Что ж, в плену, я думаю, время будет… — пожал плечами ротмистр.

— Вы думаете уже о плене?

— Ну не о смерти же думать, право слово. А о победе я перестал думать еще в сентябре.

— Порт-Артур можно удержать…

— Порт-Артур можно было удержать, — поправил Захарьин, — Если сменить командование крепостью — я не о Кондратенко, естественно, и так далее до самого верха. Впрочем, нам бы хватило крепости и флота. А без этого разговор идет только о том, сколько мы противника промурыжим и сколько за крепость возьмем. И о том, где этих японцев не будет, потому что они здесь.