Ольга Чигиринская - Шанс, в котором нет правил [черновик]

— Несколько машин, — догадался Олег.

— Ну да. Поэтому когда подъехала одна, и из нее вошли сразу в наш вагон… Потому мы и нашли тебя раньше, чем ваши — у нас уже все под парами стояло.

…А вот эта… хорошо подготовленная и очень удачная глупость — вписывается, вполне.

— Спасибо… — Олег подумал и добавил. — Огромное.

Вервольф вздохнул.

— За что? — горько сказал Антон. — За то, что ты из-за меня без глаза остался?

У семи нянек… Олег хихикнул. Мысленно. Вслух было больно.

— Не будь я таки любопытным опоссумом, я бы отдал команду на штурм раньше. Но тут подъехал господин Ли, и я решил подождать настоящего допроса. Думал, они умнее. Очень жаль.

— Господин Ли?

— Ну, в аусвайсе у него написано именно это. Василий Ли, фармаколог. Аусвайс липовый, хотя и классный. Это не конкурирующая фирма, как мы поначалу думали. Это японцы.

Спасибо, я уже сам догадался…

— Глаз не голова. Новый отрастет. Ну, похожу месяц так… туда, где плоскостное зрение помешать может, меня все равно не берут. Не переживай, я бы тоже посмотрел сначала, — значит, они всё писали; может быть, не с первой минуты, но писали, а я там и немножко правды наговорил.

Вервольф вздохнул.

— Вот прямо так сразу — «нет»?

— А какой смысл тянуть?

— А подумать ты не хочешь?

— Представь, через пару лет я буду лейтенантом.

— Ты Краснодар вспомни. Такое будет все время.

Он умный, Вервольф. Дурак бы напомнил о том, что было вчера — или еще сегодня? А он умный. Или просто агнец, которому по ту сторону стола проще, чем по эту. Или и то, и другое.

— Работа такая, — Олег попытался пожать плечами и понял, что зря это он. — И случай нештатный.

— Ты сегодня можешь уйти с такой работы. Без дураков можешь. Все только порадуются.

Это он прав, про «все».

— Спасибо, — сказал Олег. — Я не хочу. Мне нравится моя работа.

А вот это было неправдой. Вернее, не совсем правдой. Вернее, чтобы это стало правдой, в описание следовало включить кое-какие вещи, не предусмотренные ни уставом СБ, ни законами государства. Вернее, предусмотренные — но уже уголовным кодексом.

— Я понимаю, о чем ты, — священник вступил в разговор уверенно, но без наглости. Как штангист на помост. — Тебе ведь не звездочки лейтенанта важны. Ощущение того, что ты можешь что-то… оно много значит. Но и мы что-то можем. И поверь, не меньше, чем твой шеф. Это не так заметно, но это правда.

— Я не герой, — сказал Олег. Они не поймут, ту песню они не слышали… или поймут.

Он не герой. Он просто не хочет быть беспомощным. И не будет, никогда. Что бы ни случилось. Он это теперь точно знает. Проверил. Опыт нельзя назвать полезным, но он есть и его нужно использовать. Не пропадать же добру.

— Мы, в общем, тоже не… — Антон фыркнул.

— Просто есть момент, после которого понимаешь, что по-прежнему уже нельзя, — добавил священник. — У вас же имеется моё досье. Вы в курсе.

— В курсе, — кашляет Олег. — Так кто ж вас к нам звать станет? Это совсем спятить нужно.

— Я к тому, что мы тебя к нам зовем, Олег. Потому что краснодарский этот случай… Сейчас еще можно сказать себе: «он был гад и заслужил то, что получил». Но завтра или послезавтра…

— При чем тут гады? — ну до чего странные люди. Неужели им и правда на все требуются оправдания? До такой степени, чтобы искать их вещам, которые оправдывать нельзя, совершенно…

— А что тогда? «Так было надо»? Для блага общества?

И правда… На все. Именно оправдания. Габриэлян говорил, и Король говорил, и в учебниках написано — а он не верил, думал, что так не бывает.

— Так быстрее было, — объяснил Олег. — Просто быстрее. И дешевле. Снести верхушку, а не всю администрацию до грунта, как следовало бы, если по закону. Тут нужен был эксцесс, с нашей стороны. Чтобы потом можно было сказать: «Ну мы все немножко погорячились…» — и работать дальше, уже нормально. Но такой эксцесс, чтобы было понятно, что кое-какие ошибки лучше не повторять. Корчинский просто неудачно стоял, потому что тех, что над ним, уже убили.

— Ты… сейчас говоришь не своими словами, — каким-то странным голосом сказал Антон. — Ты повторяешь за ним. Подражаешь ему. А это, во-первых, совершенно по-щенячьи, извини, звучит, во-вторых — бессмысленно. Из тебя его проекция все равно не получится, ты человек другого склада. Он не обвалил бы Лотерею ради девушки. Ты умеешь любить. Пока ещё. Может, ты сейчас не ценишь этого умения — но разбрасываться им так легко нельзя. Он тоже это понимает. Почему, думаешь, он не запретил нам напрямую тебя увозить, а предоставил выбор тебе? Он надеется, что ты соскочишь с этого поезда, пока он еще не набрал разбег. Потому что этот поезд — в никуда.

— Вот это — тоже, — злость уже не хотелось давить. Надоело, в самом деле. — Вам ни черта не нужен я. Вы придумали себе кого-то и его спасаете. Я обвалил Лотерею, потому что был идиотом и не знал про этот закон. Когда мне сделали предложение, я был счастлив, по буквам, счастлив. Мне не нужно быть Габриэляном, я уже я.

— Да, пожалуй, мы тоже дураки, — по голосу Антона было слышно, что он делает над собой усилие, чтобы улыбнуться. — Сейчас мы уйдем — а минут через десять тебя найдут. Ваши. Обезболивающего дать еще?

— А ты в вену попадешь, в такой-то темнотище?

— Тебе уже попали во все вены, в какие надо. Ты просто не чувствуешь. Мне только на кнопочку нажать.

— Не надо, — сказал Олег. Потом подумал — чем бы его утешить? — и сказал. — У тебя хорошая мама, Вервольф. Настоящая.

— У меня и брат был хороший, Декстер. Замечательный был брат. Если бы ты знал, какой. И отец был замечательный. Его первым — нет, не съела, затоптала моя хорошая мама. Задавила характером и волей. Он испугался, что совсем без хребта останется, сбежал и нашел себе куклу. А потом мама умерла. Но не совсем. А потом умер Сережка. А я удрал. Успел. Она настоящая, да. А отец — тень того, чем был, а Сережка… А я — вервольф.

Не может быть. Или может? Нечего выделываться, ты тоже решил бы, что тебе все ясно, если бы тебя не ткнули носом.

— Ты правильно сказал. Ты дурак, — Габриэлян ему за это голову оторвет. И будет, наверное, прав. Или не оторвет. — У вас же есть доступ к данным из Ёбурга. Даты хоть посмотри, аналитик. Тебе к нам не надо. И к ней не надо. Но соображать-то ты должен…

В темноте рядом кто-то — вдох-раз-два-три-выдох — восстанавливает дыхание.

— Спасибо, — говорит Вервольф. — И до свидания.

Конечно «до свидания». Какое уж там «прощай».

С глухим рокотом отворилась задняя дверь. Зашуршал брезент. Олег прислушался еще — и понял, что один. Совсем один.