[ сборник ] - Этот добрый жестокий мир

Потом они сидели и прихлебывали горячий чай из стандартных корабельных чашек. Александр Иванович, по старой привычке, разбавил молоком; Марина любила черный с лимоном. Он спрашивал, как у них в семейной жизни, она отшучивалась, грозила пальцем: папка-папка, я теперь взрослая, у меня свои секреты! Еще он рассказывал, как идет подготовка «Бесстрашного» к семилетнему ожиданию; проговорился, что через месяц запланирован спуск основного криоблока. Марина слушала, кивала, ахала. Но Александр Иванович чувствовал, что мысли ее заняты другим, что дочь недоговаривает. Было слегка обидно, ведь самый близкий ему человечек не хочет делиться секретами.

Но он знал причину.

Когда Серебряков собрался уходить, Марина вздохнула:

— Жаль, что ты не встретился с Пашкой. Посидели бы вместе, по-семейному…

И тогда он брякнул, не подумав:

— Мы виделись. Павел тренируется на орбитальных катерах. Хочет остаться на «Бесстрашном».

— То есть как это — тренируется? — вскинулась дочь. — Почему мне ничего не сказал? Вот еще, тайны мадридского двора, скрывать от жены… Голову ему оторву, когда вернется! Нет, ну надо же, вздумал таиться!

Марина завелась вдруг, с пол-оборота, чего за дочкой не водилось никогда.

Александр Иванович взял ее за плечи, развернул к себе и, глядя в глаза, тихо спросил:

— А ты сама ничего не забыла ему рассказать? — и прежде чем дочь начала отнекиваться, сказал: — Я получил отчет медиков. Чем ты думала, дочка? Забеременеть накануне семилетней криоконсервации. Никто не предскажет последствия, такого еще просто не бывало. На семь лет заморозить эмбрион… Своего будущего ребенка! Моего внука! Как же ты посмела, дочь?

Марина всхлипнула, но голос ее оказался неожиданно тверд:

— Пап, я не пойду на заморозку. Я останусь на «Бесстрашном», вместе с Пашкой, в ремонтной команде. Рожу здесь, сама выкормлю и воспитаю. Ты же капитан, папа, ты мне поможешь остаться?

Серебряков вздохнул и закрыл глаза. Он знал правильный ответ, но выговорить его не мог. И думать о нем не мог. Потом, все потом! Сейчас пусть она надеется. Пусть верит во всемогущего отца. Он капитан «Бесстрашного», он отвечает за всех. Что для него еще одна ноша?

Даже правильно, что решать предстоит ему, капитану Серебрякову, а не рядовому биологу Коваль. Потому что, если случится худшее, Маринка не сумеет простить. Никогда. А виновен всегда тот, кто принял решение. Хорошо, что не она.

Что для капитана еще одна ноша…

Он молча поцеловал Марину в лоб и побрел в рубку. Медленно, ссутулившись, по-стариковски шаркая ногами.

Лара встречала поселенцев.

На миг стихли ураганы — парочка локальных над экватором не в счет — объявили передышку землетрясения, вулканы удержали бунтующую магму в каменных желудках. Океан обленился, пригладил грозные цунами до обычных волн. Пыльные вихри остановили танец спятивших псов, собрались в облака; солнечные лучи отыскали лазейки и коснулись планеты.

Белый шар криоблока спускался на Лару.

Четыре катера-тягача несли его на жесткой сцепке. Медленно, аккуратно, словно игрушку из хрупкого фарфора, — нет, еще нежнее. Как гигантское яйцо, под тонкой скорлупой которого скрыта жизнь этого мира.

Шестьсот спящих жизней.

— Крен по уровню почвы семнадцать градусов. Первый тягач — выравняться! Торопишься, Илья Романович!

Под криоблоком играла цветами пустыня. Бескрайние кварцевые пески текли неспешно, разрисовывали Лару молочными, янтарными, багровыми, сапфировыми узорами; граненые крупинки вспыхивали под лучами; маршалитовая пыль смазывала контуры, превращала пустыню в буйство завитков и вычурных пятен.

— Хорошо идете, молодцы! Погрешность посадки — тринадцать метров, в пределах нормы. Даю отсчет до касания: семь, шесть, пять…

Геологи изрыли пустыню колодцами, пока не решились: здесь! Спрессовали стенки, установили заряды. И сейчас заносили в него шар криоблока. Действительно, будто яйцо в кладку.

— Есть касание, чистая работа. Тягачам — отцепляйтесь!

— «Бесстрашный», тестирование систем завершено, к подрыву готовы.

— С богом, Илья Романович!

На стенках колодца распустились тысячи белоснежных бутонов. Пустыня вздрогнула, задумалась на миг — и вот первые крупицы поползли вниз… собрались в ручейки… двинулся кварцевый пласт — нехотя, еще цепляясь за гребень колодца… быстрее-быстрее-быстрее… и рухнул! Взметнулась маршалитовая пыль, зависла облаком над бывшим колодцем, укрыла криоблок от камер.

Тягачи снизились, ударами реактивных струй расчистили воздух.

Яйцо, начиненное спящими людьми, спряталось под пестрым покрывалом пустыни, лишь цилиндрический шлюз торчал над песками.

— Отлично! Вижу аварийный люк, доступ к криокамерам остался. Со временем засыплет, разумеется, но с песочком мы управимся. Тягачи, варим суп!

Четыре реактивные струи ударили в песок. Катера пошли медленным вальсом, выписывая па вокруг погребенного криоблока. Пустыня вскипела. Раскаленный кварц стрелял огненными сгустками, бурлил, растекался кипящим бульоном. Над гигантским варевом заплясало голубое пламя. Вот жидкие пятна разбухли, протянули друг к другу пуповины-щупальца; вот слились в единое шкворчащее кольцо. Кварцевые брызги падали на шлюз криоблока, сворачивались каплями и застывали на нем, покрывая узором разноцветных страз.

— Тягачи, вижу грозовой фронт к северо-западу, идет к вам. Поторопитесь!

Катера прильнули к Ларе, затанцевали быстрее. С каждой минутой кипящее кольцо под ними бурлило яростнее, словно пыталось дотянуться до вертких мучителей, схватить их, спеленать.

Небо над Ларой почернело. Тяжелые лиловые тучи шли низко, гнали перед собой волны песка и мусора. Воздух загустел, замельтешил тысячами ветвистых молний. Синие, белые, золотые нити ткали электрические узоры, вспарывали землю разрядами.

Лара превращалась в сварливую ведьму.

— Все, уходите на «Бесстрашный»! Гроза остудит пустыню, спекшийся кварц защитит криоблок лучше всякой брони. Мы успели. Светлых вам снов, люди, и легкого пробуждения! Серебряков Александр Иванович, капитан «Бесстрашного», вахту принял.

— Стивен Лингрейв, планетолог, вахту принял. Светлых снов!

— Баньков Илья Романович, штурман, вахту принял. Короткой ночи!

— Габриэль Макаллен, врач, вахту принял. Спите спокойно, родные!

— Коваль Павел Игоревич, геолог, вахту принял. До скорой встречи!

«Здравствуй, Маринка!

Я понимаю, что письмо спящему — это глупость, но я так соскучился, так одичал без тебя, что не сумел придумать ничего получше.