[ сборник ] - Этот добрый жестокий мир

Демонстративно отказавшись от еды и отодвинув тарелку, Майкл воздвигся во весь свой немалый рост и громогласно потребовал повара. Несмотря на увещевания сестричек и санитаров, вздорный старик не пожелал успокоиться и направился прямиком на кухню. Обеспокоенные, мы с Альбертом последовали за ним.

На кухне, среди начищенных котлов и сковородок, в пару и чаду, милейшая Агата и сорванцы-поварята уже приступили к трапезе за маленьким столиком в углу.

Майкл бесцеремонно прервал их обед и принялся отчитывать кухарку: «Что это?! — разорялся он, тыча пальцем в тарелку. — Как это можно есть? Как вам не стыдно подавать это людям, сударыня? Вы позорите профессию повара! Я сорок лет кормил людей, я прошел путь от простого кока на малайском сухогрузе до шефа в парижском ресторане! И никогда не видел, чтобы так испортили треску!»

Слезы обиды и огорчения выступили на глазах добрейшей Агаты. Потупив взор и теребя не очень чистый фартук, кухарка молча внимала дерзкой проповеди старика.

«А если бы это была ваша последняя трапеза?! — с надрывом рычал Майкл. — Неужто вы предпочли бы вареную тряпку куску сочного жареного мяса? Если уж вам выпала участь готовить в богадельне для умирающих стариков, почему бы не побаловать нас напоследок?»

«Но я не умею!» — всхлипнула кухарка.

В этот момент Альберту пришлось удерживать меня, чтобы я не бросился на защиту обиженной старушки.

«Так я научу!» — прогремел старик.

Агата робко улыбнулась, Майкл прекратил крик. Я вздохнул с облегчением, сочтя инцидент исчерпанным.

«Старый — как малый», — вздохнул Альберт. И я полностью с ним согласился, предчувствуя, что подобные скандалисты еще не раз и не два встретятся среди подопечных. И задача моя как пастыря — не дать одной паршивой овце совратить все стадо с пути истинного.

Я наметил это темой проповеди и вернулся к треске.

За ужином нас всех ждал сюрприз: Агата и поварята, прикрутив газовые рожки, вкатили сервировочный столик с блюдом, несколько неуместным в нашем Доме, но изысканным и способным украсить меню любого ресторана. По наущению и при помощи Майкла (О чем тот безостановочно напоминал) Агата приготовила каре ягненка, которое следовало фламбировать и подать с клюквенным соусом и картофельным пюре.

Когда мясо, политое коньяком, вспыхнуло и пламя озарило Майкла, лицо его напомнило мне изображение языческого жреца, совершающего нечестивое жертвоприношение.

Но обитатели Дома и персонал встретили сие блюдо аплодисментами.

Пока возбужденные старики, перемазавшись соусом, пытались обглодать ребрышки, крайне довольный жизнью Майкл похвалялся тем, что однажды собственноручно убил и приготовил дракона с острова Комодо.

Ваш же покорный слуга отказался вкушать ягненка и попросил Агату о более скромной пище, способствующей смирению плотских желаний, — например, консервированных бобах. Услышав мою просьбу, Майкл прервал словоизлияние единственно затем, чтобы поднять меня на смех: «А спать, любезный пастырь, после такого ужина, я рекомендую при плотно затворенных дверях и открытой форточке! Нашли, молодой человек, чем плоть смирять!»

Первый день моего директорства, таким образом, окончился под гомерический хохот моей паствы. Что поделать, человек слаб и подвержен искушениям — всегда, даже на пороге кончины.

Так я осознал, сколько подводных камней и трудностей ждет меня впереди.

На этой ноте позвольте откланяться, любезный Наставник, ибо мне предстоит много бумажной работы.

Искренне Ваш,

Петер.

Мой дорогой Учитель!

Нижайше прошу извинить меня за перерыв в записях, вызванный объективными причинами.

Среди обязанностей, возложенных на плечи директора Дома, забота о самочувствии и физическом здоровье подопечных стоит на втором месте после спасения их душ. Обеспокоенный инцидентом в столовой, я спросил у Альберта номер телефона доктора Хуберта, проживающего внизу, в городе N, и оказывающего врачебную помощь обитателям Дома.

Доктор Хуберт заверил меня в категорической недопустимости каких-либо экспериментов с рационом пожилых людей (по его собственному выражению). И я был вынужден отчитать милейшую Агату и наистрожайшим образом запретить выдачу припасов без моего на то разрешения.

Хлопоты по хозяйству отнимают большую часть моего времени, но без лишней похвальбы хочу заметить, что достойно справляюсь с управлением Домом. Единственное, что вызывает беспокойство, — поведение этого несносного старика, Майкла.

Мало того, что он ни разу не был на проповеди или молитве!

Третьего дня он позволил себе флиртовать с сестрой милосердия Мартой, смутив несчастную девицу чуть ли не до слез.

Неоднократно пытался уговорить Альберта пронести в Дом алкоголь; с багажом Майкла были доставлены запасы неимоверно вонючего кубинского табака и саксофон — поистине дьявольский инструмент, зловредная дудка, каждую ночь своим мяуканьем лишающая нас сна!

Агата дважды выходила из комнаты Майкла, объясняя свое поведение консультациями в области кулинарии. Что никак не соотносилось с ее растрепанной косой и беспорядком в одежде. Удивительно, но женщина, прожившая почти полвека, так легко поддается соблазну плотского греха!

Предвидя дальнейшее падение нравов, я укрепился в намерении сделать темой воскресной проповеди притчу о паршивой овце и добром пастыре.

Однако проповеди этой не суждено было состояться.

Я распорядился произвести в часовне генеральную уборку: смахнуть пыль с резных украшений амвона и органа, отполировать большое распятие и выстирать драпировки. Заранее пригласив паству на проповедь, в назначенное время я ожидал прихожан с Книгой в руке и Богом в сердце.

Но единственным моим слушателем оказался Себастьян, полупарализованный ветеран Великой войны. Марта привезла его и убежала, не объяснившись. Некоторое время я пытался беседовать с калекой. Увы, после контузии он утратил дар связной речи.

Вскоре из холла донеслось истошное мяуканье саксофона, и я, толкая перед собой кресло-каталку с Себастьяном, поспешил на разведку.

Открывшаяся картина потрясла меня разнузданностью.

Зловредный Майкл не придумал ничего лучше, чем устроить импровизированный концерт во время воскресной проповеди!

Восседая в центре холла, козлобородый старик, сладострастно обнимая и лобызая свой саксофон, заставлял его кричать и стонать в той похабной манере, которая в негритянских кварталах Нового Света именуется, если я не ошибаюсь, джазом.

Обитатели Дома, поддавшись безумию, пытались выплясывать, донельзя жалкие, в пижамах и халатах, теряя шлепанцы и задыхаясь от нагрузки и возбуждения.