Кристофер Гилмор - Капитан Френч, или Поиски рая

Я чувствовал себя ужасно. Я не сомневался, что желание Шандры не было навязчивой эгоистичной идефикс неукротимых матерей. Она любила меня, она ревновала меня к прошлому, и это, быть может, явилось толчком, пробудившим в ней жажду материнства. Вполне естественный порыв… естественный и безудержный, если вспомнить о силе ее характера, ее терпении и гордости. Внезапно я понял, что ее любовь ко мне была не одним лишь источником счастья, дарившим наслаждение; она еще налагала огромную ответственность. Я взял Шандру за руку, и мы покинули мостик. Слева и справа от нас круглились стены кольцевого коридора; две стальные переборки разгораживали его, отделяя западный сектор от восточного. Пол был покрыт пластиком, имитировавшим ковровую дорожку, на потолке сияли овальные светильники, и их отражения яркими пятнами скользили по дверям кают. Светло-серые хромированные двери – хранилища, кладовые и медотсек; двери поуже, обшитые дубом, – наша столовая и спальня; широкий проем под аркой ведет к гимнастическому залу. Все такое знакомое, привычное… Эта картина успокоила меня; я был в своем доме, а в нем, как известно, и стены помогают.

Я привел Шандру в кают-компанию – она же гостиная, библиотека и мой кабинет. Здесь стояли шкафы с настоящими древними книгами, письменный стол из кедра (я вывез его с Пенелопы), пара кресел и мягкая кушетка; на дальней стене серебрились экраны, а над шкафами и столом тянулся фриз картин. Большей частью пейзажи, писанные маслом, изображавшие водопад в горах Эдема, хвойную рощу на Секунде, шторм в океане Авроры или равнины Огайо – разлив золотистых полей маиса и затерявшийся среди них фермерский домик. Над домом, почти над самой трубой, плыли тучи, но в разрывах меж ними виднелось небо – точно такой лазурной голубизны, каким я помнил его с детства.

Я сел на диван; Шандра прилегла, доверчиво опустив головку мне на колени.

Я коснулся ее волос. Их цвет был таким же, как у маисового поля на картине.

– Милая, ты ведь знаешь, что дети растут и становятся взрослыми? И что этот процесс остановить нельзя?

– Знаю. – Она шевельнулась, потерлась щекой о мою ладонь. – Ну так что же?

Я уверена, что наш мальчик получит хорошее воспитание. Он будет заниматься с “Цирцеей”, в ее лабораториях и в гимнастическом зале, и с тобой – во время наших перелетов. А когда мы опустимся “вниз”, он встретит других людей и сможет у них поучиться – у самых лучших и знающих, у тех наставников, которых мы выберем для него. Он получит прекрасное образование! Он… – Заметив мою невеселую улыбку, Шандра сбилась и заглянула мне в лицо. – Ты сомневаешься, Грэм? Боишься, как бы не избаловать его? Думаешь, он вырастет самовлюбленным и испорченным? Сын такого великого человека?

Я криво усмехнулся:

– Нет, проблема в ином. Ученье, воспитание, образование – все это игры для ума, но у тела есть свои потребности. И они просыпаются лет в пятнадцать, а в двадцать их уже не удержать. В двадцать его не устроят эротические нейроклипы. Ему захочется чего-то более реального и… ммм… более возвышенного. Шандра встрепенулась. Кажется, этот аспект нашей проблемы ей в голову еще не приходил.

– Ну-у, – протянула она, – мы же будем посещать множество миров…

Найдутся там и девушки, и женщины… и всякой польстит его внимание… Ведь мальчик – твой сын! Сын капитана Френча! Юноша со звезд!

– Вот именно, – заметил я. – Теперь представь, что ему исполнилось семнадцать и что мы попали в прекрасный мир, в Эдем, – тут я кивнул на картину с водопадом, – где есть все, что душе угодно: горы и города, леса и равнины, реки и океаны,” и, конечно, девушки. Очаровательные девушки! Он вращается в молодежной компании; он – сын капитана Френча, он экзотичен, богат и хорош собою, и юные леди идут в атаку со всех сторон, с фронта, с тыла и с флангов. Уверен, долго ему не продержаться. Он выберет кого-нибудь, влюбится и завязнет в этой любви по самые уши. Так?

– Так, – согласилась Шандра. – Было бы странно, если бы он не влюбился.

Особенно в этом твоем Эдеме.

– Но вот наш бизнес завершен, мы покидаем Эдем и разлучаем его с любимой.

А чувство – как мнится ему самому – уже достигло галактических размеров. И он – наш сын! Он унаследовал твою неукротимость, мою расчетливость и нрав упрямца – от нас обоих! И что же он сделает? Как ты думаешь?

Шандра выглядела растерянной. А я – я ощущал себя последним подлецом, пуская по ветру ее мечты. Ломать – не строить! Особенно такую нежную и хрупкую постройку…

– Я скажу тебе, как он поступит: втайне от нас возьмет девицу на корабль, вскроет вечные файлы и свяжет себя обетом. А после… Знаешь, первое чувство непостоянно, и через год-другой молодые пожелают разойтись. А мы к тому времени будем парсеках в пятнадцати от Эдема… значит, в мире той девушки пройдет лет пятьдесят… Вернуть ее обратно? Но захотят ли ее принять на родине? И приспособится ли она к переменам? Высадить ее в каком-то другом порту? В каком? Мир благополучный и богатый закрыт для эмиграции, а пограничные миры непредсказуемы и опасны… Я мог бы, конечно, купить ей гражданство, но перед этим нам придется странствовать из мира в мир в поисках мест, где люди подобны нам… Понимаешь? Эта проблема гораздо хуже, чем с моими прежними женами. Наш корабль станет ареной свар и раздоров, а наша жизнь…

– … будет такой же, как у тебя с Йоко, – закончила Шандра. – Ты прав, Грэм. Ты, разумеется, прав. – Она поднялась с кушетки, сделала пару шагов и замерла, разглядывая картину с водопадом. Над ним висело разноцветное облако – бабочки Эдема купались в теплом и влажном тумане, застыв подобно окаменевшей радуге. Но вряд ли Шандра видела их.

Она промолвила:

– Мне надо подумать, Грэм. Знаешь, мне ведь казалось, что ребенок будет моим и твоим… нашим… только нашим… Но ты объяснил, что это неверно; он повзрослеет и будет принадлежать себе – не нам, а себе, как всякий человек. Но его поступки… то, что он сделает… и он сам… все это не безразлично для нас. Теперь я это понимаю. И я должна подумать. – Шандра сдвинула брови и после паузы сказала:

– Прости, Грэм, мне надо остаться одной. Я поцеловал ее и вышел.

* * *

По корабельному времени близился вечер. Свет в коридоре пригас, жилые отсеки окутал сумрак, и только в рубке сияли вечные огни, подмигивая мне с компьютерных стоек и панелей, с пультов и мониторов. Полусферический экран, ухо, глаз и губы “Цирцеи”, светился успокоительным зеленым; очередной прыжок был рассчитан, вероятность дестабилизации не превышала одной стотысячной, и корабль терпеливо ждал приказа отправиться в путь.

Вздохнув, я перебрался в спальню, залез в постель и раскрыл книгу. Не помню, о чем я читал; похоже, память моя не фиксировала текста, и начало фразы испарялось, когда я добирался до ее конца. Автоматически перелистывая страницы, я думал о Шандре, о том, что она скажет, когда вернется. Если вернется… А если нет? Ее раздумья могли занять всю ночь или множество ночей, так как проблема, с которой она сражалась, была неразрешимой. Наконец она пришла – задумчивая и немного грустная.