Владимир Кузнецов - Алхимик

Вилког легко справляется с запертыми воротами — какие-то тонкие инструменты в его руках, словно механические змеи проникают в скважину и через мгновение замок, скрипнув, раскрывается. Свет луны, словно в саван закутанной в рваные серые облака, проходит сквозь витражи, падая на гранитные плиты пола бледным многоцветным узором.

— Помоги мне, — скрипит приглушенный платком голос. — Нужно сдвинуть крышку.

Вместе они упираются в массивную мраморную плиту, отделяющую Анну Либэлл от мира живых. Плита с тяжелым шорохом поддаётся. Ноздрей поэта касается запах увядших цветов и дорогих масел. Распрямившись, Рив замирает — его взгляд падает на лицо возлюбленной. Таким живым оно кажется, таким спокойным… Кланкер раскрывает свой саквояж. Внутри — сверкающие инструменты: скальпели, ланцеты, пилы, щипцы.

— Что это? — пораженный, шепчет поэт.

— Необходимые приспособления. Теперь ты должен делать всё точно, как я скажу. Иначе, труды наши пропадут втуне.

Вооружившись ланцетом, он аккуратно вспарывает платье на груди Анны. Ужас охватывает Рива, ужас от понимания того, что сейчас произойдёт.

— Нет, — шепчет он, — нет, так нельзя. Это…

— Это шанс воскресить твою возлюбленную.

Поэт колеблется, глядя на сверкающее в лунном свете лезвие ланцета.

— Мы будем аккуратны. Сделаем только то, что необходимо. И Анна Либэлл снова будет с тобой. Навсегда.

Повинуясь странному наитию, Рив стремительным движением срывает платок с лица Вилкога. Увиденное сковывает его леденящей волной ужаса.

— Что ты? — чувствуя, как отчаянно стучит сердце. И вместе с ним, словно в унисон, стучит ещё одно. Совсем рядом.

— Я — Амад Вилког, — без платка щёлкающий голос звучит ещё более чуждо. Нижняя половина лица сверкает сталью и бронзой. На месте рта — серебристая сетка, из щёк выходят медные трубки, прячутся за воротником, фарфоровые кольца блестят в лунном свете, обозначая место где каучуковый шланг соединяется с живой гортанью. — Когда-то я был человеком. Инженером, посвятившим жизнь механике. Иные говорят, что от любви к машинам разум мой помутился. Но один я знаю правду: ко мне пришло Понимание. Понимание, что плоть несовершенна. Слаба. Механизм надёжнее. Механизм подлежит ремонту, улучшению, переделке.

— И это ты уготовил Анне? Стать механической куклой?

— Нет. Иное. Совсем иное. Решайся.

— Зачем… зачем это тебе?

Вилког застывает. Взгляд его направлен куда-то вдаль, за пределы мраморных стен гробницы.

— Передо мной готова открыться величайшая из тайн. Тысячелетиями говорилось, что Бог познаваем сердцем, но не разумом. Это ложь. Я стою на пороге богоподобия. Я могу творить сам себя и в акте творения обрести власть над любой из материй этого мира, даже самой тонкой. И даже душа может быть податливой глиной в руках опытного гончара. Анна — лишь шаг к грядущему величию. К торжеству человеческого разума. К обращению его в разум бога посредством научного совершенствования!

Рив снова смотрит на Анну. Слова Амада Вилкога для него — не более чем пустой звук, лепет безумца. Сомнения, как голодные черви терзают его сердце. Страх и желание борются в нём, точно лёд и пламень.

— Делай, что задумал, — наконец кивает он.

Рассвет над морем — игра серости и багрянца. Обрывки туч плывут, словно истлевший саван, вода черна, как обсидиан, только белые пятна чаек, плывущих по волнам, нарушают её монолитность.

Рив де Лиш сидит на прибрежном валуне, и прибой лижет носки его башмаков. Поэт держит в открытой ладони странный предмет — смесь хрома, стекла и плоти, причудливый сосуд, внутри которого можно угадать очертания чего-то небольшого, пульсирующего.

Глаза поэта закрыты, губы едва слышно шепчут, хотя рядом нет никого, кто бы слушал.

Стеклянная сфера в его руках вдруг словно начинает светиться. Внутри её, среди тонких механизмов, маховиков и пружин становится различим главный предмет — человеческое сердце, едва заметно стучащее в такт тихим словам поэта. Изящный золотой ключ висит на тонкой цепочке на шее де Лиша. В наружном механизме сосуда видна скважина, идеально подходящая вычурной форме ключа. Поэт неподвижен. Он слышит голос — её голос, который подхватывает его слова:

Вдалеке, со стороны города, появляются два человека в мундирах и кожаных шлемах. Один из них указывает на поэта. В руках «кожаноголовых» длинные, в три фута, палки обтянутые выбеленной кожей. Они устремляются в сторону де Лиша.

— Они пришли за тобой, — шепчет ему сердце Анны Либэлл.

— Пускай, — пожимает плечами поэт.

— А как же я? Ты позволишь им разлучить нас?

Эти слова заставляют Рива встрепенуться. Он переводит взгляд на лодку, спрятанную им среди камней.

— Куда мы поплывём? — спрашивает сердце.

— На восток, — поднимаясь, произносит поэт. — Навстречу солнцу. Поплывём, чтобы никогда больше не вернуться сюда.

Видя, что поэт намерен ускользнуть, кожаноголовые переходят на бег. Тщетно — лодка соскальзывает с камней и в несколько гребков оказывается уже недостижима. Беглец устанавливает мачту и поднимает парус. Остановившись у кромки воды, сержант достаёт пистолет и долго целится, прикрыв один глаз. Грохот выстрела заставляет чаек с испуганными криками подняться в небо.

Фигура, сидящая на корме, остаётся неподвижной. Заполненный ветром парус уносит лодку всё дальше, навстречу взошедшему солнцу, чьи багровые лучи режут глаз.

— Может уведомить морской патруль? — спрашивает второй кожаноголовый у сержанта. Тот отрицательно мотает головой:

— Нет нужды. Я не промахнулся.

Полицейский с сомнением смотрит на него — попасть с такого расстояния можно было лишь благодаря удаче.

— Кто это был? — спрашивает он.

— Иностранец, — отвечает сержант, убирая оружие. — Поэт и пропойца. Осквернил могилу знатной особы.

— Всевышний! Какой демон толкнул его на такое?

Сержант молчит. Он простой человек, и вся эта история кажется ему жуткой. Но где-то внутри есть и другое чувство, чувство, которого он раньше не знал.

— Любовь. Умершая была его тайной невестой. Он вырезал ей сердце и забрал с собой.

— Сумасшедший. Эти чужаки все сумасшедшие, — сплёвывает полицейский, опираясь на свою дубинку.