Гарри Гаррисон - Плененная Вселенная

Тень прочертила песчаное пространство и коснулась собравшихся мимолетной тьмой – огромный стервятник уселся на конек крыши ближайшей хижины. Он был пыльный и неопрятный и тряс крыльями, устраиваясь на крыше, как старуха, расправляющая свои лохмотья. Зопилот холодно глянул на Чимала сначала одним глазом, потом другим. Глаза птицы были такие же круглые, как у Малиньче, и такие же пустые. Запекшаяся кровь покрывала хищный крючковатый клюв и перья, окружающие воротником голую шею.

Потом наступил вечер, и стервятник давно уже улетел: ему здесь было не по нраву, здесь все были слишком живые – ему гораздо больше нравилась мертвечина. Долгая церемония подошла наконец к концу. Вожди обоих кланов торжественно приблизились и взялись за концы тилмантлей, готовясь связать вместе свадебные плащи. Чимал мигая смотрел на грубые руки, теребящие ткань, и внезапно им овладело багровое безумие. Он чувствовал то же, что раньше у озера, но гораздо сильнее. Была единственная вещь, которую он мог сделать, – единственная, которую он должен был сделать, – другого выхода не оставалось.

Чимал вскочил словно ошпаренный и выдернул край плаща из вцепившихся в него пальцев.

– Нет, ни за что! – выкрикнул он охрипшим от выпитого октли голосом. – Я не женюсь ни на ней, ни на ком-либо еще! Вы не можете меня заставить!

Он кинулся в темноту сквозь замершую в пораженном молчании толпу, и никому не пришло в голову задержать или остановить его.

Если жители деревни и наблюдали за происходящим, они ничем не выдавали своего присутствия. Утренний ветерок шевелил циновки в дверных проемах, но за ними не было заметно никакого движения.

Чимал шел с высоко поднятой головой такими широкими шагами, что два жреца в своих черных одеяниях еле поспевали за ним. Его мать вскрикнула, когда на рассвете они пришли за Чималом, – это был единственный короткий крик боли, как если бы она увидела его смерть. Они стали в дверях, черные, как посланцы смерти, и потребовали его, держа оружие наготове – на случай, если он начнет сопротивляться. Каждый из них был вооружен маквахуитлем – самым смертоносным оружием, известным ацтекам: обсидиановые лезвия с рукоятками из железного дерева были настолько остры, что отрубали человеку голову одним ударом. В этой угрозе не было нужды – совсем наоборот. Чимал был за домом, когда услышал их голоса. «Что же, идемте в храм», – сказал он тогда жрецам, накидывая на плечи плащ и завязывая его узлом уже на ходу. Молодым жрецам пришлось поторопиться, чтобы угнаться за ним.

Он знал, что должен бы испытывать ужас перед тем, что может ждать его в храме, но по какой-то непонятной причине чувствовал душевный подъем. Он не был счастлив – никто, кому предстоял разговор с жрецами, счастлив быть не мог, – но его ощущение собственной правоты было столь велико, что давало ему силы не замечать темную тень, угрожающую его будущему. Казалось, с его души снят тяжелый груз – да так оно на самом деле и было. В первый раз со времен раннего детства он не лгал, чтобы скрыть свои мысли: он говорил то, что думал, не считаясь с общепринятым мнением. Чимал не знал, к чему это приведет, но сейчас ему было все равно.

Его ждали у подножия пирамиды, и дальше он уже не мог идти по собственной воле. Двое жрецов преградили ему дорогу, и еще двое самых сильных взяли его за руки. Чимал не сделал попытки освободиться, когда они повели его вверх по лестнице к храму. Он никогда там не бывал: обычно только жрецы проходили через резные двери, украшенные изображениями змей, извергающих скелеты. Когда жрецы задержались у входа, настроение Чимала несколько упало перед лицом той угрозы, которую нес барельеф.

С этой высоты была видна вся река. Она начиналась в роще деревьев на юге и извивалась в крутых берегах, разделяя две деревни. Ее нижнее течение было отмечено золотым песком, а потом река пропадала в расположенных недалеко от пирамиды болотах. За болотами поднимался скальный барьер, а за ним были видны еще более высокие вершины…

– Введите его, – раздался из храма голос Ситлаллатонака, и жрецы втолкнули Чимала внутрь.

Верховный жрец сидел, скрестив ноги, на резном каменном сиденье перед статуей Коатлики. В полумраке храма богиня казалась устрашающе живой, камень статуи был отполирован и украшен драгоценностями и золотыми пластинками. Ее головы-близнецы смотрели на вошедшего, а руки-клешни, казалось, были готовы его схватить.

– Ты ослушался вождей, – громко сказал главный жрец. Другие жрецы отошли назад, давая Чималу возможность приблизиться к старцу. Глядя на него вблизи, Чимал понял, что жрец еще старше, чем ему казалось. Его волосы, не мытые годами, свалялись и были покрыты кровью и пылью – это производило желаемый устрашающий эффект, как и кровавые пятна на накидке, покрытой символами смерти. Глубоко сидящие глаза жреца были красными и слезились, морщинистая шея походила на шею индюка. Лицо было восковым, несмотря на румяна, долженствующие придать ему здоровый вид. Чимал молча смотрел на жреца. – Ты ослушался. Известно ли тебе, какое наказание тебя ждет? – Голос старика дрожал от злобы.

– Я не ослушался, поэтому и наказания быть не может.

Жрец привстал в изумлении, услышав эти спокойно произнесенные слова. Его глаза сузились от гнева, и он рухнул на свое каменное сиденье, кутаясь в накидку.

– Ты уже спорил однажды – и был высечен. Со жрецами не спорят.

– Я и не спорю, преподобный Ситлаллатонак, я просто объясняю, что произошло…

– Мне не нравятся твои объяснения, – прервал его жрец. – Разве ты не знаешь своего места? Разве тебя не учили этому в храмовой школе вместе с другими мальчиками? Боги правят. Жрецы передают их волю и возносят молитвы. Люди повинуются. Твой долг – повиноваться, и только.

– Я исполняю свой долг. Я повинуюсь богам. Но я не повинуюсь людям, когда они нарушают установленные богами законы. Повиноваться им было бы святотатством, наказание за которое – смерть. Я не хочу умирать и поэтому повинуюсь богам, даже если это вызывает гнев смертных.

Жрец моргнул, затем концом грязного пальца смахнул соринку из угла глаза.

– Что значат твои слова? – произнес он с сомнением в голосе. – Ведь это боги повелели тебе жениться.

– Вовсе не боги – люди. В священных текстах сказано, что мужчины должны жениться ради продолжения рода, а женщины – выходить замуж. Но там не говорится, в каком возрасте, и нет ни слова о том, что их можно принуждать к этому против воли.

– Брачный возраст мужчины – двадцать один, женщины – шестнадцать лет…

– Таков обычай, но это всего лишь обычай. Он не имеет силы закона…