Василий Воронков - Лидия

Я вернулся домой.

Красные огни в стенах погасли, и отсек залил голубой свет — как в холодильной камере. В узком, как бойница, иллюминаторе поднималась во тьму сверкающая корона Земли.

— Расчётное время — двенадцать минут! — сказал первый пилот, уставившись в рябящий экран.

Капсула для экипажа в Ахилле была ещё меньше, чем на моём предыдущем корабле — коридор тянулся всего на несколько метров и походил на гулкий воздуховод в небоскрёбе, а в рубку нам приходилось протискиваться к креслам по очереди.

— Десять минут.

Корабль, по заведённой последнее время традиции, всё ещё управлялся с Земли, и мы ждали, когда нам разрешат подключиться к нейросети.

— Девять минут, — сказал первый пилот.

Он выглядел как мой ровесник — может, на год или два старше — и вёл себя уверенно и деловито, тщательно выполняя служебную инструкцию, как робот. Я не сомневался, что это первый его полёт в должности пилота.

— Восемь минут!

Я вспомнил практические занятия по нейроинтерфейсу и экзамен, который сдавал вместе с Лидой, когда потерялся в созданном собственной фантазией лабиринте и никак не мог выйти из сети. Сейчас, как и тогда, места рядом с Лидой были заняты — мне достался самый последний в ряду терминал, у небольшого иллюминатора, в котором не было видно ничего, кроме тонкого лимба Земли.

— Пять минут, — сказал пилот, проверив крепление ремней безопасности.

Видно было, что он нервничает — так же, как и Лида на том злополучном экзамене.

Я с трудом повернулся в кресле — ремни почти не давали мне двигаться — и посмотрел на неё. Она поправляла волосы, стянутые в пучок. Почувствовав мой взгляд, она сощурилась и качнула головой в сторону сидящего рядом пилота, пытаясь что-то сказать.

Но я не понимал.

— Три минуты!

Я подумал — а с чего вдруг пилот решил считать время? Так советовали делать в какой-нибудь инструкции, или же звук собственного голоса помогал ему справиться с волнением? Интересно, как бы чувствовал себя на его месте я?

— Две минуты!

Я вздохнул и закрыл на несколько секунд глаза. Через две минуты мы получим полный контроль над кораблём — в предыдущие мои полёты, когда никому не приходило в голову считать, я и не думал, что это время длится так долго.

— Одна!

Я повернулся. Пилот активировал свой терминал, и стоящий перед ним триптих засверкал, переливаясь световыми сигналами — включился режим диагностики, занимающий ровно десять секунд.

Я снова взглянул на Лиду. Она улыбнулась мне и что-то сказала, беззвучно двигая губами. Мне показалось, я даже разобрал несколько слов — "я", "тебя".

Я почувствовал, как холодеют мои руки.

Её терминал тоже работал. Огни на триптихе перестали мигать и застыли, как будто время, искажённое в этом замкнутом пространстве, неожиданно сбилось со счёта и замерло, остановилось.

Я вздохнул.

Лида, всё ещё продолжая улыбаться, повернулась к терминалу и тут же обмякла — улыбка медленно сошла с её лица, руки повисли на поручнях, а глаза неподвижно уставились в потолок.

Я…

Тебя…

Света не было.

Я лежал в темноте, повернувшись к камере спиной. Правое плечо вновь разболелось, и я поглаживал его рукой через одежду — как застарелую рану от ожога, которая никак не могла затянуться.

Я был уверен, что кто-то неусыпно следит за каждым моим движением и долго колебался, прежде чем вытащить из рукава обломок антенны. Потом я расстегнул куртку и выпростал правую руку. Я делал всё осторожно и медленно — те, кто следили за мной, должны были подумать, что я просто ворочаюсь на кровати, пытаясь уснуть.

Плечо освободилось.

Я провёл по саднящей коже рукой и нащупал маленькую припухлость, похожую на воспалившийся гнойник. Я чуть-чуть надавил на припухлость пальцами, и плечо тут же отозвалось слабой ноющей болью.

Имплантат был неглубоко под кожей.

Я сжал в левой руке обломок антенны, глубоко вздохнул, задержал дыхание и вонзил обломок под кожу, вскрывая набухший гнойник.

Я едва сдержался, чтобы не закричать. Я прокусил нижнюю губу. По подбородку потекла струйка крови. Плечо нарывало так, как будто я разрезал обломком антенны все жилы; на глазах выступили слёзы.

Я перевёл дыхание, сжал зубами воротник куртки и, не дожидаясь, пока боль утихнет, ещё раз проткнул антенной кожу на плече.

Зубы скрипели, я с силой сжимал плотный воротник, отдававший непонятно откуда взявшимся привкусом крови. Я попробовал расширить рану на плечо, но сердце тут же бешено замолотило, перед глазами поплыли красные круги, а моя левая рука затряслась, как при падучей.

Мне пришлось остановиться.

Несколько минут я лежал, не двигаясь, глубоко и часто вздыхая, пока не унялась дрожь в руках. Потом я осторожно коснулся раны — и тут же отдёрнул руку. Я разрезал кожу не в том месте, болезненная припухлость, похожая на гнойник, все ещё чувствовалось под пальцами. Как это могло быть?

Я с силой надавил на гнойник, и мышцы на правой руке свело судорогой — казалось, что они скручиваются и разрываются, что лопаются сосуды, а кровь обжигает, как серная кислота.

Я непроизвольно застонал — и тут же зажал себе рот рукой.

Не выдержав, я быстро обернулся и посмотрел на камеру — её тусклый глазок по-прежнему горел в темноте.

За мной следили.

Я ждал, но ничего не происходило. На мой стон не обратили внимания, я мог продолжать.

Я провёл рукой по изрезанной коже — гнойник немного сдвинулся к ране. Тогда я снова взял обломок антенны, зажав его между указательным и большим пальцами, и, сдавив кожу вокруг гнойника, сделал разрез — резким, судорожным движением — и как будто рассёк себе нервный узел.

Слёзы брызнули у меня из глаз. Я бросил обломок и конвульсивно сжал рукой плечо, словно только это могло спасти меня от болевого шока, не дало бы боли разойтись по всему телу, превратив меня в огромный комок разрезанных нервных окончаний.

Я лежал так долго — полчаса, час, может, больше — и всё это время стискивал своё разодранное правое плечо.

Когда боль немного стихла, и я почувствовал, что начинаю проваливаться в глубокую головокружительную темноту — теряю силы от усталости, — я отпустил плечо, и в этот момент понял, что на ладони у меня что-то лежит.

Я почти ничего не видел в темноте.

Я сжимал между пальцами что-то маленькое и плотное, похожее на яблочное семя, только ещё меньше в размерах. Я не мог поверить, что действительно смог вытащить это из своего плеча.

Вся правая рука была залита кровью. Я осторожно просунул её обратно в рукав и застегнул куртку. Перевязать было нечем.