Йэнна Кристиана - Дороги. Часть первая.

Ильгет смотрела на мужа расширенными глазами.

– О чем ты? Пита? Я не понимаю. Разве я такое говорила? Или имела в виду?

– Имела, конечно, – буркнул Пита, – для тебя секс всегда был грязью.

Ильгет молчала. Это была новость.

На самом деле она всегда была холодной. А те несколько ночей, что они провели с Питой сейчас, после его возвращения – положения не исправили. Все стало еще хуже. Раньше ей не было больно. Последние несколько раз ей приходилось терпеть, и раньше, до всего, она бы просто и не вытерпела этого. Теперь научилась. Научилась стискивать зубы, сжиматься и думать даже, что это еще терпимая боль, переносимая, что бывает хуже... только бы поскорее все кончилось.

Но никогда она не говорила, что секс – это грязь, и не думала так.

– Пита, – сказала она тихо, – я... я тебе уже сказала, что мне просто больно.

Она действительно ему об этом сказала. В перый же раз. Она даже вскрикнула, почувствовав спазм. То, что это спазм – понятно, и понятно, почему. Питу это не заинтересовало, и больше Ильгет о своей боли ничего не говорила.

– Не надо, – брезгливо сказал Пита, – теперь еще придумала какую-то отмазку. Больно бывает девственницам и нерожавшим. Раньше тебе не было больно. Чтобы спазмы появились вдруг ни с того, ни с сего... знаешь, я туп, но все-таки кое-что я тоже читал. Так не бывает.

– Почему ни с того, ни с сего, – Ильгет посмотрела на мужа, – у меня и в самом деле был... были... другие мужчины. Меня там... я не говорила тебе, но... это не моя вина. Меня изнасиловали там. Рефлекс появился.

Она замолчала. Хотелось заплакать. Объяснить всю эту гремучую смесь – дикая, гасящая сознание боль (больно было даже не в этом месте, хотя там тоже, страшнее всего тогда болели руки и ребра), тяжелое смрадное дыхание на лице, черная форма, от которой темно в глазах, пот на чужом вонючем подбородке, физически ощутимая похоть, черная форма Питы, измученный раненый Арнис, и такая же мужская жадность, желание, которое теперь всегда будет вызывать у нее ужас, потное от страсти лицо, и мгновенно сжавшееся в панике влагалище... Объяснить это невозможно.

Лучше молчать.

– Я тебе, конечно, сочувствую, – спокойнее сказал Пита, – но жертвы насилия обычно сами ставят себя в такие обстоятельства, при которых насилие возможно.

Ильгет вспыхнула.

В общем-то, Пита прав. Она сама себя поставила в такие обстоятельства. Именно поэтому женщины не должны воевать, этим они как раз себя и ставят в обстоятельства, когда возможно насилие. Но ведь Ильгет, вроде бы, и не жаловалась.

Другое сейчас важно.

– Например, Арнис, – она прямо посмотрела на Питу. Сжала кулаки, чтобы руки не дрожали.

Она возразила мужу. Конфронтация началась. Пита не выдержал ее взгляда, отвел глаза.

– Что – Арнис? – спросил он.

– Он поставил себя в такие обстоятельства, при которых возможно насилие.

– Я его не трогал, – сказал Пита, – я вообще не воевал, к твоему сведению. Я был программером. Когда началось восстание, нас по-разному использовали. Я не работал в том здании, случайно оказался. Меня туда прислали. Когда вы начали нас захватывать, мне приказали охранять пленного и в случае чего прикончить. Вот прикончить, извини, я не смог.

Ильгет шумно вздохнула. Разжала пальцы. Ей стало стыдно.

– Прости, Пита, – тихо сказала она, – я, в общем-то, понимала, что ты на такое не способен, но... мысли всякие были. Прости.

– Не беспокойся, – с иронией сказал Пита, – твоего любовника я не трогал.

– Он мне не любовник.

– Да? – почувствовав раскаяние Ильгет, Пита стремительно начал закреплять обычное положение обвинителя, – оно и заметно! Я это сразу понял, что вы, конечно же, просто первый раз друг друга видите! Когда ты к нему кинулась... Ведь заметь, не ко мне! Мы не виделись почти год, но кинулась ты к нему.

– Пита, но... если бы он даже был мне совсем незнаком, я бы все равно сделала то же самое. Ведь он был ранен. Ну и что? Я вот и Данга вытащила, так что теперь, Лири должна ревновать? Это же совсем другое, Пита, как ты не понимаешь!

– Да и потом ты что-то не очень ко мне спешила. Видимо, не слишком соскучилась.

– У меня в самом деле не было времени.

– Конечно! Где уж тут найти время на собственного мужа?

Ильгет молчала, глядя в блестящую поверхность стола.

– Я тебе просто безразличен, скажем так.

– Пита, если бы ты был мне безразличен, я бы просто не стала искать тебя на Ярне... забирать с собой.

– Ну да, теперь ты мне это будешь мазать на каждый кусок хлеба, я понимаю. Ты же моя благодетельница. На Квирин привезла!

– Да нет, я этого не имела в виду.

– А это неважно. Ты это сделала из религиозных соображений. Ты ведь у нас такая благочестивая. Тебе положено быть замужем – вот ты и живешь со мной. А любить можно и этого... Арниса.

– Это неправда, – повторила Ильгет, – я не люблю его. То есть люблю, но просто как друга. Я и с Иволгой дружу. К ней ты тоже ревнуешь? Пита, да у тебя самого были любовницы, о чем ты?

– И что, ты мне теперь до конца жизни их будешь припоминать? Ну что ж, по крайней мере, теперь у тебя тоже есть любовник, и ты ничем не лучше меня. А сколько было шуму, когда у меня были женщины? Какая ты была праведная и святая! А теперь посмотри на себя!

– Пита, – устало сказала Ильгет, – я действительно ничем не лучше тебя. Но Арнис мне не любовник.

– Ну конечно, он не мужчина, а дух святой.

– Он мужчина, но мы с ним общаемся исключительно по рабочим делам, – Ильгет осеклась, вспомнив встречу Рождества. Но это было просто в семье Арниса! В конце концов, с Беллой у нее свои отношения.

– Какая разница? – произнес Пита, – он мужчина, ты женщина. Ваши отношения – это отношения мужчины и женщины. Что бы вы ни делали...

Ильгет закрыла лицо руками. Как сложно все понять... мужчина и женщина. Арнис менял ей прокладки, мыл ее, когда она лежала неподвижно. Носил на руках. Водил в душ и помогал раздеться. Она сама только что делала для него то же самое. На тренировках они работали в тесном контакте. Между делом – ничего особенного не было в том, чтобы Арнис обнял ее за плечи или взял за руку. Было ли в этом что-то исключительное, чего не могло быть, например, с Иволгой? Нет, не было.

И все-таки – мужчина и женщина...

Пита с силой отвел ее руки от лица. Этот жест всегда казался Ильгет оскорбительным. Пита словно заставлял смотреть на него. По щекам полились слезы. Непроизвольно.

– Прекрати реветь, – потребовал Пита, – теперь она тут будет рыдать. Сама виновата, и еще выставляет меня каким-то извергом.

Питу тоже можно понять, подумала Ильгет. Он здесь совсем один. У меня друзья, а он – один. Наверное, я его шантажирую этими слезами. Давлю на жалость. Но я же не виновата, они сами льются. Интересно, это такая женская особенность?