Майкл Флинн - Река Джима
Мéарана заметила, как у открытой двери дернулась занавеска и выглянувший Билли Чинс кивнул. Девушка взглядом показала, что поняла, и взяла Донована за руку.
— Давай вернемся и доедим порщ.
Человек со шрамами фыркнул.
— К чему спешить? Его уже подали холодным.
Но все равно поплелся следом за ней в дом Дуковеров.
Он успел съесть всего три ложки, когда понял, что с ним сделали. Он обратил неуверенный взгляд на арфистку, попытался что-то сказать.
— Ты…
— Спи, — нежно сказала она. — Дуковеры присмотрят за тобой до нашего возвращения. Отдыхай. Обрети покой. Нам велено любить других так же, как самих себя. Начни с этого.
Когда человек со шрамами засопел, Мéарана повернулась к Билли.
— Мы готовы?
Билли глянул на бывшего хозяина.
— «Одеяла и бусы», он отчаливать с высокой орбиты гата завтра. Бот идти гилди, две оры, затем грузовой челн рано утром.
Арфистка кивнула и повернулась к Сефру Дуковеру, мужу:
— Присмотрите, чтобы наш багаж доставили на грузовой челн?
— Что касается меня, есть оказия согласиться.
Мéарана взмолилась о заступничестве небес.
— Хотя бы раз вы можете сказать: «Я сделаю это»?
Гат скривился от отвращения.
— Что касается иномирян, есть оказия к терпению, но нет оказии к оскорблениям.
Из гостиной, застегивая кобуру на поясе, вышел Теодорк.
— Кеб уже здесь, детка. — Он бросил взгляд на человека со шрамами. — Мне это все равно не нравится.
— Кто будет петь о славе Нагараяна, мой дорогой пахари? — поинтересовался Билли. — Госпожа арфистка или старик? Старый-друг, он сильно больной. Не долго умереть в Глуши.
Нагараян перекинул меч за спину и попробовал, как он вынимается.
— Я не сказал, что ты не права, а только что мне это не нравится. Дурной знак начинать путешествие с такого. Стоило бы принести в жертву козла.
Дойдя до бота, зависшего на посадочной площадке, Теодорк придержал Мéарану за руку, и Билли забрался внутрь первым.
— Что за «пахари»?
Арфистка взглянула на Билли, затем на Дикаря.
— Горец, наверное.
Теодорк фыркнул:
— Не очень-то он умный. Я из прерий.
И, потянувшись за плечо, он поправил ремешок ножен, чтобы не дать упасть мечу.
X
ЧЕЛОВЕК ЧАСТЕЙ
Шелковистый Голос падает в бесконечность, но, как будто бросая вызов богу Ньютону, скорость ее полета остается постоянной, кажется, будто она парит. Со своего трона высоко в гипоталамусе она чувствует дыхание, сердцебиение, кровоток, прилив эндорфинов через протоки желез. И все же она падает. Дна нет. Нет такого понятия, как дно. С тем же успехом она может падать вверх, или в сторону, или даже сама в себя.
Силача охватывает безмерная усталость, его неусыпная готовность ослабевает, мышцы расслабляются. Он оседает на мягкую поверхность, чтобы передохнуть.
«Нас накачали наркотиками», — заключает Ищейка.
— Отлично, — отвечает Фудир. — Никогда не перестаю удивляться скорости нашего разума.
В белесом тумане, который теперь заполняет гостиную Дуковеров, скрадывая очертания и цвета, эхом разносится детский голосок:
«Кто сделал это с нами! Кто это сделал!»
В поле зрения появляется Мéарана.
— Ты… — хрипит Внутренний Ребенок голосом Донована. Ни одно слово не может объять всю невероятность такого предательства.
— Спи, — не без нежности в голосе произносит арфистка. — Дуковеры присмотрят за тобой до нашего возвращения. Отдыхай. Обрети покой. Нам велено любить других так же, как самих себя. Начни с этого.
Веки смыкаются, и его окутывает тьма. Издалека доносится еще один голос:
— «Одеяла и бусы», он отчаливать с высокой орбиты гата завтра. Бот идти гилди, две оры, затем грузовой челн рано утром.
Больше он ничего не слышит, погружаясь из внешнего мира во внутренний.
Вокруг даже не туман, ибо дымчатые щупальца тумана имеют очертания, а эта тьма лишена всяческих контуров. Строго говоря, это и не тьма. Но она вещественна. Парадокс! Разве может быть вещество без формы? Может ли быть геометрическая фигура без геометрии? Может ли быть история без слов?
Из хаоса возникает форма. В неопределенной субстанции появляются кварки. Кварки ловят друг друга и становятся барионами, а те соединяются и превращаются в ядра. Вокруг них весело пляшут фотоны, незаметно становясь электронами. Атомы делятся между собой электронами, молекулы объединяются, создавая некую упорядоченность. Целое складывается из частей. А форма порождает функцию.
Форму Донована целенаправленно сломали. В своих трудах Названные допустили древнее заблуждение, будто целое составляет сумму его частей и что, оттачивая эти части до совершенства, целое развивается. Но если кирпич разбить на молекулы, то какая из них окажется красной и прямоугольной?
Что уж говорить о таком сложном устройстве, как человек! Когда Названные с безжалостной целеустремленностью разрезали Донована на части, они потеряли его, ибо молекула воды, разделенная на атомы, перестает быть водой.
Тьма становится светом. Бесформенный туман обретает форму. Но части Донована не становятся Донованом. Вместо этого они опять находят себя за тем же длинным столом из черного дерева в той же плохо освещенной комнате, с теми же десятью мягкими стульями. Фудир смотрит на шесть лиц, таких разных и таких похожих.
— Так, сознания мы еще не лишались, — язвительно подмечает он.
С дальнего края стола хмурится Донован.
— Нужно отсидеть еще одно совещание? Педант, зачем ты собрал нас?
Более тучный Донован оборачивает к нему лоснящееся лицо. Серые, водянистые глаза кажутся обеспокоенными.
«Это не я».
«Возможно, — предполагает Ищейка, — это просто воспоминание, вызванное действием наркотика».
Фудиру становится любопытно: что, если это не воспоминание, а воображение? Тогда ответственным был бы Внутренний Ребенок.
«Не я! — выкрикивает мальчик и, торопливо обходя комнату, проверяет двери и укромные места. — Не я!»
«Тихо, Ребенок. Мы здесь, чтобы обсудить измену Мéараны».
«Это не она. Это Билли».
«Но идея ее. Билли был просто орудием».
«Может, — рокочет Силач, — она с самого начала хотела заманить нас на край мира и бросить?»
«Даже если так, скажешь, у нее не было повода?»
— Бросив нас здесь, — говорит Донован, — она могла спасти нам жизнь. Это уже достаточный повод.
«Если жизнь больше не стоит того, чтобы жить, надо ли ее спасать? Что, если она больше не вернется?»