Роман Никитин - Проблема всей жизни
— О! Да, действительно жемчужина черноморских курортов! Могу себе предположить, что творится в других. Не в жемчужинах.
Я хотел ей объяснить, что в России драгоценностями называются не красивые и удобные вещи, а престижные и дорогие. Но потом решил отложить беседу. Вряд ли Тьянь сейчас, когда ее обломали с купанием под луной, способна воспринимать особенности национального отдыха.
Таксо мы все же поймали. Ярко-белая машина (в Сочи такси почему-то белые, а не желтые, как в других городах) притормозила возле Тьянь, и дитя местных гор поинтересовался куда желает поехать девушка. Водитель умудрился добавить свой южный акцент даже к английскому. Что получилось, словами не описать. Я смеялся минуты три после посадки в машину.
Девушка, а вместе с ней и два мужика, желали поехать в окрестности Сочи, на квартиру к Бороде. Точнее, даже не квартиру, а небольшой домик в Барановке. Раньше там было целое село, сейчас жилые районы вплотную подступили к старым домам, и не снесенными остались всего пара сельских кварталов. Домик летчика пока держался под натиском урбанизации. Чуть позже я узнал, какие деньги дают за эту хибарку, и побелел жадностью. На это можно было купить частный коттедж в Гонконге с видом на Тихий океан!
Ну а пока мы просто приехали в эту Барановку.
Домик у Бороды действительно был скромный. Метров шестьдесят общей площадью, две комнатки, кухня и столовая с "аквариумом" остекления. Здесь, в южных широтах, возможны и не такие вольности с теплоизоляцией.
— Вообще-то, это не мой дом, а наш с моей кралей, — сообщил Борода, разуваясь. Нашлись тапки и на него, и на меня с Проблемой. Та с восторгом влезла в двух мохнатых "кроликов", потом побежала по комнатам, опробовать непривычную для себя ушастую обувку.
— А супруга где? — спросил я.
— В Москве, — ответил летчик. — Да и не жена она мне. Четыре года как развелись.
— И что, эту развалюху она тебе оставила? Ой, извини…
Вот тут Борода и посмотрел на меня как на полного кретина. А потом сообщил, сколько эта развалюха стоит, и что собственно из-за нее-то и распалась семейная чета Борода. Жена настаивала на продаже и иммиграции в Израиль, с вырученными деньгами там можно купить дом и лет пять вообще не работать. А сам Виталий продавать свою хибарку запретил. Денег дальневосточному летчику и так хватало, а лишаться места "куда вернуться" он не хотел. В итоге поделили собственность и разбежались. Жена продала свою половину и упорхнула в столицу. Говорят, купила небольшую комнату на окраине, остальные деньги вложила в какой-то свой бизнес. На хлеб с икрой хватает.
— Так что, в общем, у меня тут только половина дома, — сказал летчик, проходя на кухню. — Вторая у каких-то удальцов из местных. Пару раз наезжали, требовали продать остальное. Поломал одному ребра, другому челюсть развернул — отстали. Ну а потом я в Хабару отбыл. Мож и подвозили подкрепление, да только дулю им в зад, а не дом! Ты чай или кофе?
Я уселся на скрипучий деревянный стул, положил руки на клеенчатую скатерть. С пятнышками не отмытой то ли заварки, то ли еще чего. По центру пара проплешин от сигаретных окурков. Видать, стояла пепельница. Да, вон и след-вмятина видна.
— Чайку, пожалуй, — сказал я. — А ты что, куришь, что ли?
— Шо? А, нет. Это супруга дымит. Дымила, то есть. Я, двенадцать лет обещаниями бросить кормился. Сейчас даже рад, что развелись. Надоел этот смрад табачный, спасу нет. Кружки в серванте достань, а?
Я поднялся и подошел к старенькому серванту. Тоже цельнодеревянному, я даже не представлял, сколько ему лет. Антиквариат какой-то!
Открыл створку, нашел целую роту "железнодорожных" стаканов — стеклянные, круглые, в металлических подстаканниках. Сейчас таких уже не делают.
— Знаешь, — я выставил посуду на стол и повернулся к летчику, тот шуровал с заварным чайником. — Ты ведь мог бы всю местную обстановку вместе с половиной дома действительно так загнать, что до конца жизни хватило бы.
— Да на кой мне это бабло-то? — отозвался Борода. — Ну, заимею стопяцот мильенов, и что? Куда их девать? Детей нет, родственников тоже. Покупать шмотки-тряпки? Машину японскую? Да скучно, блин. Вон, с ребятами шутки ради дискарями с твоими похождениями поторговать — это да, это весело и денежно. Опять же, есть что вспомнить, барыш пропивая. А так, с некстати завалиться купюрами и швырять их налево-направо? Да ну…Не мое это. Ты с сахаром? Звиняй, сливок нету. Завтра в магаз скатаю, у меня тут табуретка в сарайчике стояла, если не сперли еще.
— Мне, мне с сахаром! — закричала Тьянь, вбегая в кухню. — И неважно вообще что именно, я сладкое и так люблю. Слушай, летчик, у тебя тут так здорово! Столько дерева, ужас просто! И оно все живое, хотя и мертвое… Ну, в общем, ты не поймешь! Но оно все говорит, и дом весь, и в общем… Короче, круто! Ой, что это?
Проблема заметила три стакана по центру стола и ткнула в них пальцем.
— Это что за емкости?
— Это российский церемониальный набор посуды, девочка, — улыбнулся Борода. — Называется жэдэтреньк.
— Жэдэ что? Жедэпрень? Это как переводится? Уо пу тхай минпай… В смысле, не очень понимаю.
— Виталий шутит, — объяснил я. — Исторически такие чашки с подставочками использовались в железнодорожных вагонах. Жэ-дэ — сокращение от железной дороги. Ну а треньк — это треньк.
Я стукнул пальцем по стакану, он отозвался ностальгическим "треньк".
— А, поняла! — сказала Тьянь и засмеялась. — Треньк — это звук, да? Шэн? Здорово! А что из этого тренька пьют?
— Хун ча, — сказал я на китайском, раз уж девушку потянуло на родную речь.
— Что, из таких здоровых чашек — пить чай? Дикость какая-то.
— Не дикость, а признак интеллигентного русского человека! — наставительно произнес Борода и снял чайник с конфорки.
Газовой! Мне страшно стало от мысли, что у нас еще где-то природный газ используют для разогрева пищи.
— Так, а ну-ка расселись за столом! Еды, понятно дело, в доме нет, но был запас пряников. Вроде как засохнуть не должны, в упаковке. Будем пить эту вашу китайскую хунчу из русских жэдэтреньков с тульскими пряниками.
— Кирилл, шэнмэ шы "тульскими"? — спросила Тьянь в полголоса, устраиваясь за столом. Борода разливал "хунчу", и тревожить его в этом ритуале китаянка не рискнула.
— Из города Тула, — пояснил я. — Традиционное российское лакомство когда-то. Сейчас где их только не делают, даже амеры открыли у себя производство по лицензии.
— Да, но! — Борода услышал и оторвался от ритуала. — Только в России тульские пряники сохранили свой национальный колорит! За бугром — подделка. Дешевая конвейерная подделка из сои. Кароч, разбирай стаканы, братва! Выпьем хунчи за наше совершенно случайное знакомство!