Александр Зорич - Пилот на войне

Я оторопело воззрился на тыловика, так внезапно перешедшего на «ты» со старшим по званию.

— Как… убьют?

— Ну вот так, обыкновенным способом. Ты же пилот-истребитель? Ищи тебя потом!

— Что значит «ищи»? Я сам найдусь. Если, не дай Бог, заработаю свои два на полтора, так всё казенное имущество поступит в распределитель.

— Мне делать нечего, лейтенант, как по распределителям из-за каждого жмура шастать? — Смотритель сильно растянул «е» в словах «мне делать нечего, лейтенант», отчего получилось особенно гадко. — Хочешь читать, садись в зале и наслаждайся! Или вали, у меня тут дел по горло!

Он ткнул пальцем мне за спину, где стояли столы и кресла. И попытался отнять книгу. Меня как ошпарило.

«Из-за каждого жмура», — я взбеленился. Вырвал глянцевый том из руки и прошипел:

— А ну, смир-р-рна! Ты чего, служба тыла, совсем нюх утратил?!

— Эй, ты чего?.. — Он попятился.

— Я сказал: смирно!!! Сержант, я сейчас наплюю на рапорт и дам тебе в рыло, ты понял? А если еще раз услышу, что ты такое говоришь о ребятах, которые из вылета не вернулись — прострелю голову! — «Тульский Шандыбина» выпрыгнул из кобуры и щелкнул, встав на боевой взвод.

— Ну-ка, повтори: «Мне делать нечего, кроме как из-за каждого жмура по распределителям шастать»! Повтори, не стесняйся! — Ствол в живот — это вовсе не голова, но тоже внушает.

— Да я… да я… казенное имущество, — заблеял библиотекарь.

— Будешь шастать, гад! За каждым! Понял, или повторить?

Позже я узнал, что сей воин…

Короче, во время боя за Глетчерный, когда клонские егеря перли на капонир, сержант занял место убитого оператора счетверенного пулемета в бронеколпаке и отстреливался до последнего цинка. Его пришлось силой уволакивать с боевого поста, когда патроны закончились. Рука на гашетке не расцеплялась.

И стало мне до ужаса стыдно. До поджимания пальцев в ботинках. А я тоже хорош, пистолетом козырнул — красавец, нечего сказать! Из-за сраной, прости Господи, книжки!

Хорошо еще я не начал хвастаться подвигом в узком кругу.

Но нельзя же и хамить так! Старшему по званию!

Вот жизнь, а?!

В общем, валялся я с боевым трофеем и вникал в хитросплетения судьбы пилота Митянина, когда раздалось шипение и дверь отъехала в сторону, обнажив коридор и фигуру капитана первого ранга Бердника.

— Григорий Алексеевич! — Я вскочил и вытянулся. — Товарищ командир авиакрыла, лейтенант Румянцев для дальнейшего прохождения прибыл!

Пилотку на голову, ладонь к пилотке. Мысль вертится вокруг мятой формы номер два — повседневной.

Бердник был в полном одиночестве, совершенно без сопровождения. Он обошел меня полукругом, оглядел и даже вроде как понюхал.

— При-и-ибыл. Ага-а-а… И куда вас носило до пятого мая, сокол?

— Не могу знать! — Пролаял я и тут же поправился:

— То есть, не могу… э-э-э… сказать!

— Нет, ну вы поглядите! — Бердник аж руками развел. — Он не может знать, где его носило! А комкрыла, его, между прочим, ведущий, целый капитан первого ранга, понимаешь, тут за него в одиночку вкалывает, как папа Карло с Буратиной!

— Товарищ капитан… — но меня моментально оборвали.

— Ка-а-ак же ты мне надоел, Румянцев, со своим ГАБ, со своими секретами, со своей нестандартной биографией! Это, значит, в любую секунду у меня могут отобрать хорошего боевого пилота, на которого я рассчитываю, который, между прочим, должен прикрывать мою задницу! Ничего при этом не объясняя!

— Виноват, товарищ каперанг! — Смирно, кажется, превратилось в «каменно».

— Если бы ты был виноват, я бы тебя наказал, Румянцев! А ты не виноват. Надо полагать, важное для Родины задание выполнял! С неизменным геройством!

Я сделал глупое лицо и наконец убрал руку от пилотки (все это время я продолжал отдавать честь).

— Ну что, Андрей Константинович, поздравляю. Геройство твое оценили, — командир упер руки в боки и снова оглядел меня, покачивая головой из стороны в сторону.

— Служу России!

— Это понятно, что России, — тут Бердник залез в нагрудный карман и достал какой-то пакетик. Потом исследовал карман брюк, и на свет божий появилась коробочка. — Так, смирно ты и так стоишь… Короче говоря, только что из штаба прислали. Лейтенант Румянцев!

— Я!

— За отвагу и мастерство в бою, проявленные при обороне космодрома Глетчерный! За подтвержденное уничтожение двух единиц бронетехники и четырех флуггеров врага! Вам присваивается орден Славы третьей степени! Носите с гордостью!

Мама дорогая! Я аж вспотел, а палуба закачалась под ногами, пока командир сноровисто снаряжал мою грудь серебряной звездой на георгиевской ленте.

Тяжела была та звездочка!

Сколько в ней слито!

Какая же смысловая концентрация в этом серебряном значке! К полу клонит!

Но это был еще не конец.

— Снять погоны!

Я снял.

Из пакетика появились две звездочки, каждая из которых устроилась поверх просвета в компанию к двум имеющимся! Бердник ловко пристегнул мои крылатые погоны на место.

— Вам присваивается внеочередное звание старшего лейтенанта Военно-Космических Сил Российской Директории!

И вот тут я закричал.

— Ура! Ур-р-ра!

А совсем не «Служу России», как полагалось. Уж очень все вышло неожиданно.

Умеет огорошить отец-командир. А товарищ Иванов умеет не забывать. (Я был уверен, что нынешние звезды нашли меня так быстро благодаря спецуполномоченному СО.)

Хорошо это или плохо?

Бог его разберет.

— Ну-ну, Румянцев! Смотри не лопни! — Бердник увесисто хлопнул меня по плечу, едва не сбив с ног. — Сегодня с тебя причитается, сам понимаешь. Звезды обмыть надо, традиция такая!

— А можно? — Спросил я.

— Сегодня — можно. — Ответил каперанг. — Потому что завтра в 12–00 мы перебазируемся на «Дзуйхо».

В сотый раз скажу: детоксин важнее холодного термоядерного синтеза, разработки единой теории поля, открытия Х-матрицы и детонации люксогена с выделением пространства дробной размерности.

Мы обмыли.

Согласно традиции я метнулся на камбуз и раздобыл там спиртяги, отвратительной настолько, что похмелье набрасывалось при одном лишь взгляде на сей раствор. А мы это пили. Особенно я. Три стакана, за каждую звезду по дозе.

И никаких последствий утром. Волшебная вещь — детоксин!

Утро.

В полдень, как грозил Бердник, мы двинулись к флуггерам, стартовали, чтобы сесть на борт родного «Дзуйхо», который и в лучшие-то годы непонятно как летал, а теперь, после всех жизненных передряг, которые принесла война, и подавно.

Итак: посадка, палуба, древний ангар, куда машины утаскивали тягачами.