Василий Владимирский - Лучшее за год III. Российское фэнтези, фантастика, мистика

— Все молчат! — злобно щерясь, накручивал себя дядя Витя. — Все так и надо! Всем дали по копейке и отправили черт-те куда из родных мест, от родных могил, а они стоят и молчат. А почему? Вот вы скажите мне, почему? А?! Так ясно же, у нас же с вами глобальное потепление! Вот глядите, какой у нас с вами май жаркий вышел, шапку не снимешь! Мы, дескать, чем-то поступиться должны ради этого ихнего глобального потепления, нам мир спасать надо!

Ярым глазом он оглядел мертво молчащую очередь. Мама смотрела умоляюще и качала головой, почти плакала — боже, боже. Подступиться к нему в таком состоянии было нельзя. А он продолжал:

— А вот нет никакого глобального потепления, я лично его не вижу! Есть глобальное охренение, и его я на собственной шкуре чувствую до-воль-но-та-ки отчетливо. Вы что, не понимаете, что происходит? Они всех эвакуируют, а тундру нашу забросают атомными бомбами, чтоб на шарике наступила маленькая ядерная зима, и тогда, мол, глобальное потепление кончится. Есть оно, это потепление, или нет, им до этого никакого дела, у них свои, пал-ли-ти-чские соображения. Они его вместо внешнего врага выставили, чтоб всех идиотов сплотить, на какую-нибудь цель направить… Они…

Тут дядя Витя осекся.

Толстый дядька с окладистой бородой и встревоженными глазами вел к нам двоих — по коричневым кожаным шляпам было видно, что комиссары. Те стремительно к дяде Вите. Грозно так ему:

— Господин, на секундочку отойдемте!

Мама закрыла рот руками, глаза — круги. Дядя Витя тоже перепугался:

— Шт… Шт… А в чем дело?

— Отойдемте на секундочку, поговорить надо.

И повели под руки за вокзал. Мама сказала очереди: «Мы тут стояли!» — и побежала за ними. Я тоже. Носильщик покатил следом, вежливо обтекая встречных. Мама что-то умоляюще говорила комиссарам, они не слушали.

Завели за угол, там моментально опустело.

Тот комиссар, что постарше, с лицом, как у волка, развернул дядю Витю к себе лицом.

— Документы, пожалуйста.

Дядя Витя, бледный и трезвый, отдал ему с перепугу все бумажки, какие у него были. Он все пытался что-то объяснить, но голос не слушался.

Комиссар поглядел на них, сунул себе в карман и сказал:

— Короче, так, Виктор Никитович. Вы нарушили пункт пятый Чрезвычайного уложения. Сами понимаете, какие времена, человечество спасать надо, не что-нибудь. А вы тут клевету разводите, панику. Отвечать надо.

— Я… — сказал дядя Витя и беспомощно посмотрел на маму.

Комиссар кивнул второму, тот со спины обхватил дядю Витю левой рукой, а правой полез в карман.

— Но послушайте, погодите, я все объясню!

— Короче, так. Именем спасения человечества, — скучно сказал комиссар, глядя вбок.

Без всякого выражения дядя Витя почему-то бросил взгляд на меня, не на маму.

Второй достал какую-то черную штуку наподобие телефона и радостно провел ею по дяди-Витиной шее. Голова отвалилась. Она стукнулась об асфальт и покатилась во вчерашнюю лужу. Ребята говорили, но я не верил, а тут убедился — действительно, крови совсем не было. Мама страшно крикнула, дядя Витя упал.

Молодой сказал:

— Действительно, так короче.

Комиссар постарше, с лицом волка, обернулся к нам с мамой:

— Вам что?

Мама мотала головой, плакала, но она была сильная женщина, поэтому сказала ему:

— Там у него на счету… наши компенсации положены были. Как бы их…

— Теперь они конфискуются как деньги родственников врага человечества, — сказал комиссар.

— Но мы не родственники. Мы не женаты!

— Еще хуже тогда. Тогда вы проходите как пособники. Проездные документы, кстати, мы тоже изымаем. И личные вещи также.

— Но… да что вы! Так нельзя. На что же мы будем жить? Здесь же нельзя оставаться! Здесь же… скоро…

— Вас отвезут на другом лайнере. Не таком комфортабельном, как этот, зато бесплатно. Посидите в зале ожидания, за вами придут.

— Ох, — сказала мама и с ненавистью посмотрела на дядю Витю. Я тоже посмотрел — с жалостью. И чувством неизгладимой вины, ведь я ему смерти желал когда-то.

Ни я, ни мама на голову не смотрели.

Носильщик скрипнул, развернулся и без всякой команды быстро покатил в сторону багажного отделения.

Мы долго сидели в зале ожидания, но за нами так никто и не пришел. Я все рвался посмотреть на дядю Витю, мама не пускала и говорила сидеть спокойно. Она все время плакала, а я помнил ненависть в ее глазах, она не должна была смотреть такими глазами на дядю Витю. Только это была моя мама.

Мы всё сидели и сидели там, где нам было велено, — на мягком узком диванчике темно-зеленого цвета, в самом углу зала. Вот интересно, никто нас не сторожил, никто даже не следил издали, а мы все равно сидели смирно на том диванчике, сидели и всё.

Подальше от нас, у окна, что на перрон, тоже на диванчиках чего-то ждали такие же, как мы, люди, несколько человек. Не знаю, почему они там сидели. Может, тоже кому-нибудь из их родственников оторвали голову, может, просто ограбили, а может, еще что, но они, так же как и мы, ждали и тоже не убегали.

То, что они ждут того же, чего и мы, было ясно по их лицам. Мне показалось, что они очень напряженно и внимательно смотрят себе внутрь, иногда с тревогой быстро оглядываются, а потом снова начинают смотреть внутрь, я не знаю, как объяснить.

Еще два лайнера прошло. На нас стали поглядывать. Мне очень хотелось пить. Я наконец не выдержал, вскочил с диванчика и сказал маме.

— Я сейчас.

— Только недалеко, — попросила мама. — А то…

Она все время плакала, очень тихо и покорно. А я не плакал, даже ни одной слезинки. И не потому, что я мужчина и теперь главный в доме, которого у нас уже не было, а просто так — не хотелось.

Я выбежал на перрон, повернул за угол, туда, где дядю Витю казнили, но его там уже не было, ни тела, ни головы в луже. Лужа-то осталась, а вот головы не было. Убрали куда-то.

Я стоял и смотрел на лужу, когда раздалось мелодичное треньканье и лайнер — уже третий после того, на котором должны были ехать мы, — тронулся к югу. Изо всех окон смотрели люди. Их лица были как нарисованные. Я помахал им рукой, никто не помахал мне в ответ.

Народу на перроне поубавилось, но все-таки оставалось еще прилично. Одни смотрели вокруг с испугом, другие озабоченно разглядывали свои бумаги, третьи просто куда-то мчались, расталкивая, — все суетились.

Я вернулся к нашему диванчику и сказал маме, что дяди Вити за углом нет — ни тела, ни головы. Мама, кажется, не услышала, она все плакала в сторону от меня.

Наверное, час прошел или два, еще один лайнер к югу отправился, и вокзал почти опустел. Наконец к нам подошли двое в кожаных шляпах и спросили, что мы тут делаем. Я, как увидел их, испугался прямо до судорог.