Валерий Иванов - Визит к Тёмным

— Ты слышал, она пожелала мне приятного хмеля! — с восторгом произнес он, видя во мне свидетеля своего неслыханного успеха и потому проникаясь к таковому самыми теплыми чувствами.

— Конечно, — поддакнул я, — и, по-моему, ты ей очень понравился.

— Да?!? Ты это заметил? — и с этой минуты он стал моим лучшим другом.

Теперь мы встречались в трактире каждый вечер. Его звали Кастл. И поскольку Эмата, по понятным причинам, всегда особо отмечала наш столик и неизменно задерживалась возле него, моя потенциальная жертва уже не впадала в обычный ступор, а просто молча пожирала ее жадными глазами.

К четвертому вечеру я уже знал об обозниках многое и кое-что о жизни в столице.

Обозники были особой кастой. Их жизнь проходила в специальных закрытых казармах и на свободу их не выпускали. Единственным их развлечением были настольные игры, типа нашего домино и костей. Каждая группа обозников обслуживала определенный ярус, поэтому узнать что-то о других ярусах мне не удалось. Свободный выход в город имели лишь старшие обозники и то по специальному графику.

— Значит, ты никогда не знал женщин и тебе нельзя жениться? — спросил я.

— Да, — ответил он зардевшись.

— А, как же старшие обозники, они тоже не имеют семей?

— У них есть общие жены.

— Общие жены? — поразился я.

— Они занимают отдельную казарму, и на закрытой ее половине живут только женщины. Дети, которые рождаются у них от старших обозников, воспитываются там же и затем сами становятся обозниками.

— И тебе нравится такая жизнь?

— Какая есть, другой мне не положено, — горько вздохнул он. — Я родился обозником и умру обозником — такова моя доля.

— Но деньги-то вам платят за вашу работу?

— Платят немного. Да и зачем они нам? Нас кормят и одевают бесплатно, за счет императорской казны. Деньги тратить некуда и копить бессмысленно. Вот и проигрываем их в кости. И раз в период наслаждаемся свободой в этом и других становищах, пьем пиво, общаемся с другими людьми. Это длится долго.

— Ты никогда не хотел сбежать из своей казармы?

— А, куда? И потом все равно ведь поймают и тогда приговорят навечно к каторжным работам на рудниках. А я видел, как живут рудокопы… Нет, лучше быть обозником, чем рудокопом.

— На рудниках, сказал он, — отметил я про себя, — выходит этот ярус не единственный, где есть рудник?

— Ты бывал на других ярусах?

— Нет. Уже много периодов мы посещаем только этот ярус. Но здесь так хорошо, на другой никто не хочет.

— А рудники? Они есть и на других ярусах?

— Не знаю. Но слышал от старшего обозника, что самых отъявленных преступников ссылают совсем в другой мир, вне нашей империи. Там тоже есть рудник, там не бывает дня — только ночь, и оттуда никто не возвращается.

— Старший обозник что-нибудь знает, где находится этот другой мир? — осторожно поинтересовался я.

— Вряд ли. Он тоже слышал от кого-то. А тебе зачем? Хочешь туда попасть?

— Нет, просто интересно. Я ведь, кроме нашего яруса вообще нигде не бывал, — ушел я от этой темы, — ты вон в столице живешь…

— Только что живу…, - вздохнул Кастл.

— И я бы очень хотел туда попасть, — закинул я удочку.

Но мой собеседник заскучал, вспомнив о своей постылой жизни в казарме, и ушел в себя. Я не стал форсировать события. Пусть попереживает. Я ведь и раны разбередил ему не напрасно. Мы еще вернемся к теме о лучшей жизни.

К вечеру пятого дня обозники закончили сбор кип у тканщиков и завтра должны были пойти к рудокопам. Я знал, что грузовой отсек уже почти полон и в другие становища яруса обозники пойдут следующими рейсами. Об этом говорил еще Мальен. Мне следовало начинать решительные действия.

Как обычно, мы встретились с Кастлом вечером в трактире. Он был грустен. Работа на нашем ярусе заканчивалась, и Эмату он сможет увидеть лишь в следующем периоде.

— Скоро уезжаете? — поинтересовался я.

— Да, — он тяжело вздохнул и окинул зал трактира тоскливым взглядом.

— Слушай, а как вы перемещаетесь на другой ярус? Большая тележка вас везет, что ли? Столько груза-то…

— Я не знаю, как это происходит, — бездумно ответил он, уже шаря взглядом в поисках Эматы.

— Как это не знаешь? Не хочешь рассказать старому другу о своих дорожных ощущениях? Мимо чего проезжаете, что видите?

— Ничего мы не видим. Садишься в кресло, старший нажимает какую-то кнопку на штуковине, которая открывает и закрывает вход и все.

— Как это все? — поразился я, — а дальше то — что?

— Все. Как бы теряешь сознание, а когда очнешься — мы уже на месте на складах, которые находятся рядом с казармами.

— Вот здорово! — притворно восхитился я, — и сколько времени это занимает?

— Неизвестно. Даже старший обозник этого не знает.

— Хотел бы я попробовать!

— Ничего приятного. Надо пристегиваться металлической сеткой. Потом сильно сдавливает грудь. А затем сплошная чернота. И больно.

— Жаль. Мне так хочется побывать в столице.

— Может, еще побываешь.

— Давай, махнемся!

— Чем?

— Места-а-ами, — внушительно произнес я, растянув это слово, — ты останешься здесь, а я смотаюсь в столицу.

— Ты шутишь? — Кастл даже рассмеялся от нелепости такой перспективы.

— Ничуть. Поменяемся одеждой, никто и не заметит.

Он опять засмеялся и помотал головой: — Ну, ты и подкольщик!

— Я говорю вполне серьезно, — я понизил голос, — и не кричи так громко!

— Но это невозможно! — он перешел на шепот, хотя еще и не осознав, что я не шучу.

— Почему?

Вот здесь он задумался и поглядел на меня искоса. До него начала доходить вся серьезность моего предложения.

— Почему…, повторил он, — старший обозник все равно не разрешит.

— А, кто его спрашивать будет?

Кастл разинул рот. Вбитая в него с молоком матери железная дисциплина не допускала такого варианта. Он пожевал губами, думая над ответом.

— Он просто не пропустит тебя в бальдмейкс.

— Я же переоденусь в твою одежду…

— Ну и что, — теперь Кастл включился в игру и начал полемизировать, — когда мы отбываем в имперский ярус, он запускает нас по одному и пересчитывает, чтобы никто не остался. Ты будешь проходить мимо него вплотную. Он увидит твое лицо, его не обманешь.

— Это мои трудности, — сказал я, — и вообще ты хочешь зажить нормальной жизнью? С собственным домом, со своей семьей. С женщиной и всем таким прочим?

— Это невозможно, — глаза его потемнели, — зачем ты надо мной смеешься?

— Еще как возможно! Вот бери!

И я сунул ему в руку четыре золотых горошины. Он разжал ладонь и недоуменно посмотрел на сверкнувшее золото.