Дэвид Файнток - Надежда патриарха

– Не буду смеяться.

– Со мной это было с дюжину раз. Думаю, я нахожусь на вокзале высокоскоростной железной дороги. Стою на платформе. С моим отцом. И поезд вот-вот отойдет. – Молча я выкатился из-за стола. – Мы должны уехать вместе. Только он в вагоне, а я нет. Не знаю, почему. Я хочу войти, но двери закрываются. А потом… потом… – Он постарался овладеть собой. – Поезд трогается с места. Движется сначала медленно. Папа стоит у двери, печально смотря сквозь стекло. Я бегу рядом, стараясь запрыгнуть в вагон, чтобы поехать вместе с ним. Поезд идет быстрее и быстрее, пока я не начинаю отставать. А отец все смотрит на меня. Наконец поезд скрывается из глаз. Я остаюсь один. – Я был не в силах что-то сказать. – А потом я пробуждаюсь. И обычно плачу.

– Господи Боже!

– Вчера это снова мне снилось.

– И поэтому ты выпил моего виски.

– Да, сэр. Выпил.

– Ладно. Я знаю, что у тебя болит мягкое место. Завтра у тебя будет выходной.

– Слушаюсь, сэр. Благодарю вас.

– Если выпьешь еще раз, то снова будешь выпорот. Все очень просто.

– Да, сэр.

Я поколебался, размышляя, как устранить причину его срывов.

– И вот еще строгий приказ: если это начнет тебе сниться снова, ты должен немедленно меня разбудить. Подтверди, что понял приказание.

– Приказ получен и понят, сэр. Если мне снова начнет это сниться, я должен вас разбудить.

– Свободен.

Я застегивал рубашку в ярко освещенном смотровом кабинете госпиталя Боланда.

– Итак?

– Все идет так хорошо, как и можно было ожидать, – довольным голосом промолвил доктор Кнорр.

Арлина притопнула ногой:

– Что это значит?

– Рана закрывается, инфекции нет.

– У него постоянно ужасные боли. Иногда вечерами… Я поежился. Это было мое тело, и я решал, рассказывать что-либо или нет.

– На самом деле это хороший знак. Нервные пучки не разорваны окончательно. – Кнорр раскинул руки в стороны:

– И вы теперь работаете мускулами, которыми никогда не пользовались. Вообразите старый дом, не ремонтировавшийся много лет. И вы заменяете половину опорных брусьев. Во время этой работы будет немного шумно.

– Это глупейший…

– Ник, – одернула меня Арлина.

– Ладно. Может кто-нибудь из вас внятно мне все рассказать?

– Что, по-вашему, я должен вам сказать, господин Генеральный секретарь?

Я сделал глубокий вздох, потом еще один:

– Операция вернет мне ноги?

– Ситуация многообещающая, особенно с учетом: того, что у вас еще сохранилась чувствительность в паху. Я хочу, чтобы вы встретились с Дженили.

– Как скоро он может сюда прибыть?

– Это вам надо будет отправиться в Лунаполис.

Мена взорвало:

– Я парализован, и у меня много дел. Вызовите его сюда.

– Вряд ли это получится. – Он поднял руку, чтобы остановить мои возражения. – Все диагностическое оборудование находится в его клинике. Он не может переместить все сюда ради одного пациента.

Я перекатился со стола в кресло:

– Всего доброго.

– Ник, позволь ему…

– На выход, кресло. К вертолетной площадке. – И покатил к дверям.

Жена вздохнула и последовала за мною в холл. Карен Варне и ее помощники не отставали от нас ни на шаг.

– Почему ты это сделал? – спросила Арлина.

– Из-за его высокомерия. Этот паршивый, заносчивый, надутый…

– Стой, кресло, – скомандовала она. К моему удивлению, эта тележка ей повиновалась. – Ну, и чего ты этим добился, Ник? Один звонок в Лунаполис – и Дженили вообще откажется иметь с тобой дело.

– Я ему покажу. Я его уволю. Я сделаю ему…

Она наклонилась, чтобы опереться обеими руками о подлокотники моего кресла и посмотреть мне в лицо:

– Хватит.

– Я что-то делаю не так? – поперхнулся я.

– Да.

– У-у-у-х. Просто, понимаешь… Ненавижу врачей. – Однако перед моим взором возник образ доктора Убуру, чья манера обращения с пациентами не раз поднимала мой дух. А еще доктора Броса с «Порции», который принимал моего первого ребенка. – То есть большинство из них.

Арлина бросила на меня оценивающий взгляд и нежно чмокнула в нос.

– Организуй это для меня, дорогая, а? Я не хочу еще раз говорить с Кнорром.

– Хорошо, все сделаю.

– Полетели домой.

– Сейчас-сейчас. У меня приготовлен сюрприз.

– Карен не любит сюрпризов. Мы достигли чего-то вроде перемирия.

– Она знает.

Вертолет взлетел, едва мы только погрузились. Всего через несколько минут он сделал посадку на крыше здания.

– Что это за башня?..

– Франджи-4.

Это была одна из многих башен, что поднялись из руин Нижнего Нью-Йорка после ужасного восстания беспризорников. После опустошений, которые произвели здесь лазеры, я делал все возможное, чтобы сохранить прежнюю культуру. И, как я видел, вокруг каждой башни дома восстанавливались.

– Робби Боланд? Она кивнула:

– Ожидает к обеду.

Возможно, он хотел отметить поражение земельщиков на Ассамблее. Я бы не возражал против такого праздника.

Мы прошли к лифту. Как всегда, Карен послала охранников вперед. Одному богу известно, сколько жителей здания выставили из лифтов, чтобы обеспечить мою безопасность.

В полной боевой готовности секьюрити ввели нас в его апартаменты. Я настоял на том, чтобы они ждали в холле. С нами была только Карен.

– Добро пожаловать, сэр, – посторонился Боланд.

В гостиной склонились, чтобы поприветствовать меня, двое симпатичных молодых людей – Джаред Тенер и мой Филип.

– Привет, ребята. – Я протянул руку. Джаред пожал ее, а Фити крепко обнял меня. Я похлопал его по спине.

Мы начали с коктейлей.

– Что сказали врачи, папа?

– Не напоминай мне об этом, – скривился я.

– Ты достаточно хорошо чувствуешь себя для перелета?

– Если только мне не придется при этом танцевать. – Почему рядом с Фити у меня так полегчало на душе? Как я мог столько лет быть с ним в размолвке?

За обедом, потягивая вино, мы дружелюбно болтали о политике, спорте и о Флоте. Я едва ли не в первый раз видел своего сына вместе с Джаредом не у нас дома. Ладонь Джареда почти все время лежала на его руке. Я удивлялся, что меня от этого не коробит, как предполагал Филип. Если он любит всех без различия пола, увижу ли я когда-нибудь собственных внуков?

Я задумчиво наполнил свой бокал.

Он был моим единственным сыном. Был когда-то Нэйт, но он давно умер. И, возможно, я мог бы назвать: своими сыновьями многих молодых людей, которые, следуя за мной, нашли свою судьбу. Даже сейчас в моих руках были судьбы невинных парней. Дэнил Бевин, страстный борец за правду. Ансельм, принимающий мою жестокую опеку, чтобы спастись от позорного пристрастия. Юный Майкл, объятый отчаянием после безвременной кончины отца.