Майкл Диллард - Последний Рубеж

– Я ничего не боюсь! – с такой убежденностью ответил Кирк, что Маккой позавидовал ему. Сибок повернулся к своим солдатам:

– Подождите, пожалуйста, за дверью.

Один из них, видимо, ближайший помощник, энергично запротестовал.

– Исполняйте, Дж'Онн, – приказал ему Сибок.

Солдаты неохотно повиновались. Как только дверь за ними закрылась, Сибок шагнул навстречу своим пленникам.

– Пошли.

Маккой заметил тень на лице Джима и точно знал, о чем раздумывает капитан, Сибок был безоружен, и втроем они, конечно же, одолеют его. Но стража была совсем рядом, за дверью. Достаточно одного крика, чтобы она ворвалась сюда. Лучше все-таки дождаться спасательного корабля, не подставляя себя и других под выстрелы фазеров.

Маккой прочитал все эти мысли на лице Джима за какую-то секунду. Но было мгновение, когда Кирк был, кажется, готов на риск, и трудно сказать, что его остановило.

– Притушите свет, – скомандовал Сибок, и обзорная кабина погрузилась в сумрак, освещаемая лишь ярким светом звезд, льющимся сквозь иллюминаторы. Не обращая внимания на демонстративно отсутствующий взгляд Спока, Сибок приступил к беседе:

– Я уверен, что у вас будет много вопросов ко мне, – его манера была удивительно теплой и доверительной. Создавалось впечатление, что маститый профессор делится своими обширными знаниями с талантливыми учениками. – Вместе созерцая эти звезды, мы попытаемся совместно найти на них ответы.

Маккой расслабленно вытянулся в кресле, прикрыл глаза, погружаясь в давно забытую студенческую атмосферу. Спок не менял своего взгляда, а Кирк медленно остывал после приступа гнева.

– Ша Ка Ри, – начал издалека Сибок, – «источник», а говоря более, привычным для вас языком – рай. Клингоны называют это место Квай Ту, ромулане – Ворота Вор. Каждая культура лелеет мечту найти место, где зародилось все сущее. А для нас это место скоро станет реальностью.

«Но не той, о которой ты мечтаешь», – подумал Кирк, а вслух, отмежевываясь от какой либо примиримости, заявил:

– Единственная реальность, которую я вижу перед собой, не имеет ничего общего с раем, зато до ада ей недалеко. Я капитан звездолета, стал пленником на своем же корабле, ты психологически одурманил мою команду и крутишь-вертишь ею, как хочешь. Нас осталось трое, не одурманенных тобою, и сейчас ты, очевидно, приступаешь к одурманиванию нас. Что ж, приступай. Но прежде мне хотелось бы узнать, в чем твоя сила, которая позволяет тебе подчинять и контролировать чужой разум?

Спок придвинулся поближе к Маккою. Сибок заметил его движение и вздрогнул, как от удара, a на вопрос и обвинения Джима ответил с ноткой беззащитности:

– Я не контролирую ничей разум. Наоборот – я освобождаю его.

– Как? – настаивал Кирк.

А доктор, опережая ответ Сибока, заметил:

– С моей, чисто, профессиональной точки зрения, все эти люди, которыми ты окружил себя, подверглись психологической обработке. Ни о какой свободе разума не может быть и речи.

– Доктор, – обрел спокойствие Сибок, – как профессионал вы должны знать и хорошо знаете, что абсолютно свободного разума нет вообще. Всякая свобода относительна, а свобода разума – тем более. И я вовсе не покушаюсь на чужой разум. Я просто открываю людям их боль и учу черпать силы из своей боли…

Спок заерзал на своем месте, и Кирк, заметив его движение, прервал Сибока, может, на самом интересном месте:

– Спок? Он правду говорит?

– Как он представляет ее себе, – ответил Спок с иронией, избегая взгляда Сибока. – Это очень древняя техника вулканцев, запрещенная в наше время. Я не вправе говорить что либо еще, за исключением разве того, что многие пользовались ею, добывая себе власть над другими.

– Значит, все-таки психологический контроль, – подвел итоги доктор.

Сибок резко глянул на него, закрыл глаза и сосредоточился:

– А ведь и у вас, Маккой, очень сильная боль.

– Что? – только и смог спросить застигнутый врасплох доктор.

Сибок открыл глаза. Они казались огромными, бездонными. И Маккой почувствовал, что погружается в них, но не как в устрашающий омут…

– Я чувствую вашу боль, Маккой, а вы? «Леонард», – голос Сибока прервался другим, знакомым до боли. Казалось, он исходил из мозга самого доктора. Он испуганно посмотрел на Спока, на Джима, пытаясь понять, слышат ли они что-нибудь, но его друзья смотрели на него с немым удивлением.

– Леонард…

И Маккой узнал этот голос.

– Нет, – прошептал он. – Не может быть! Это какой-то дьявольский трюк.

Сибок, Спок и Кирк растворились в обволакивающей его темноте. Маккой остался один на один с голосом, повторявшим его имя и с любовью, и с непереносимой болью. А темнота мало-помалу рассеивалась, и Маккой увидел себя не в обзорной кабине, а в палате экстремальной помощи.

– Господи! – воскликнул доктор и беспомощно закрыл руками лицо. – Не делай этого! Прошу тебя, не делай!

Сами собой руки его опустились вниз, и он увидел перед собой маленькую, серую, истощенную до немыслимых пределов фигуру человека. Да нет, не фигуру, а обтянутый пергаментно-бледной кожей скелет. Белые простыни, ослепительно белые стены палаты. Маккой отвел взгляд от стен, уставился на небольшой терминал данных пациента. На верхней строке прочитал: Маккой Дэвид А.

И доктор Маккой сделал ошеломляющее его открытие: цвет смерти не черный, как это утверждалось на протяжении многих веков, а белый, ослепительно белый.

– Маккой, – взывал скелет.

Доктор заставил себя посмотреть на желтое, восковой прозрачности лицо – состарившееся, искаженное страданием. Всю свою жизнь он знал это лицо другим.

Всего лишь три месяца тому назад Дэвид Маккой был широкоплечим цветущим мужчиной восьмидесяти одного года, имевшим большую врачебную практику в Атланте. Он и думать не думал о покое, об отставке даже тогда, когда узнал, что заразился страшной болезнью, известной как «пюронойритис».

Болезнь была очень редкой, завезенной с одной из планет-колоний и, как всякое неизвестное доселе заболевание, – неизлечимой. Наиболее характерным признаком этой болезни была постоянная, не дающая передышки, мучительная боль. Болело все. В огромном, сложном человеческом организме не было такого потайного места, куда бы не добиралась боль.

Но в первую очередь поражались и отмирали периферические нервные окончания. По мере отмирания нервов отмирали и мускулы. Парализованному, наполненному болью человеку ничего не оставалось делать, как лежать и ждать, когда погибнут нервы, отвечающие за работу основных органов и наступит долгожданная смерть.

Нечто похожее на пюронойритис было когда-то известно на Земле как «рак»: те же боли, та же неизлечимость, но рак поражал, как правило, один из внутренних органов и разъедал его. Пюронойритис, как неразборчивый шакал, набрасывался на весь человеческий организм сразу, не давая никакой надежды на спасение.