Дж. Грегори Киз - ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ РАСЧЕТ: СУДЬБА БЕСТЕРА

– Тогда пусть охотятся на нас обоих. Я хочу быть с тобой.

Вот оно.

Однажды он недолго дрейфовал в гиперпространстве, плавая в том миазме, который человеческий глаз воспринимает как красный, но который, как доказали серьезные исследования, не может иметь какого бы то ни было цвета. В гиперпространстве сила телепатии простирается в бесконечность, и он ощущал себя расцветающей звездой, как будто его разум стал всем и ничем.

Сейчас он ощущал то же самое. Всякую реакцию он представлял себе у Луизы, на эту он не осмеливался. А она вот, простой и наилучший ответ на все.

– Ты правда любишь меня, – вздохнул он, снова касаясь ее лица.

– Да, – сказала она, беря его руку. – Я хочу остаться с тобой, быть с тобой, – он сжал ее пальцы, зная, что это правда.

Также он знал, что этому не бывать. Она любила его, да. Но мог ли он рассчитывать на нее? Осознав до конца то, что он действительно совершил то, в чем его обвиняют, разве поняла бы она по-настоящему? Как она смогла бы? Она – из нормалов. Когда до нее действительно дойдет, что она никогда больше не увидит свою семью – ту семью, что она вновь открыла для себя, любовь к которой вновь пробудилась – что почувствует она тогда? Когда она поймет, что укрывая его, следуя за ним, она становится такой же преступницей, как он, что ее единственная дверь в нормальную жизнь – его поимка и приговор, что станет она делать?

Могут пройти дни, часы, месяцы, но она будет зависеть от него. Ей придется. Она влюблена в него, но любовь не разумна. И она хрупка, так хрупка.

Но если он оставит ее здесь, они допросят ее. Они ее просканируют. Она знала его новое имя, знала, куда он направляется.

– Ладно, – тихо сказал он. – Пойдем со мной. Я люблю тебя, Луиза. – Он наклонился поцеловать ее, наслаждаясь ощущением ее губ, эмоциями, поведанными ими, волной радости и облегчения. Он не станет покидать ее, не так, как других…

Она напряглась, когда он начал, а затем стала бороться.

– Клод… Клод… что-то не так… – она пока не поняла, что это делал он, но потом она мгновенно догадалась, и ее глаза по-детски расширились из-за предательства и непонимания. – Что ты… нет!

Но тут он парализовал ее, ее беззащитное сознание открылось как книга.

– Все будет хорошо, – сказал он ей, – это к лучшему. Однако он чувствовал такую боль, что почти готов был отступить. Это была Луиза. Удаляя что-то из нее, он вырывал часть самого себя. Но теперь было уже слишком поздно. Все равно было слишком поздно.

Прочь – их летние вечера наедине, их долгие прогулки вдоль Сены. Прочь – день игры в туристов, их занятие любовью, их смех над старым фильмом. Прочь – их спокойные беседы, совместное мытье посуды, шутливый спор, кому готовить ужин.

Все это происходило слишком быстро. Ему недоставало времени. Скоро уловка, к которой прибегли его агенты, исчерпает себя, и охотники вернутся сюда за ним. Гарибальди вернется за ним.

Он старался быть бережным, но это ранило ее. Она стонала почти непрерывно, и нежный свет исчезал из ее глаз, оставляя лишь боль, и утрату, и все то же пугающее непонимание. "Зачем ты делаешь со мной это? Я люблю тебя!"

Прочь его позирование ей, солнце, осеняющее ее лицо. Прочь их первый поцелуй. Прочь успокаивающие ласки во мраке ночи, когда ее будили кошмары.

Художник в сквере. Столкновение с Джемом. Дегустация вина и жалобы на букет. Все. Она потеряла сознание задолго до того, как он завершил дело, тонкие струйки крови текли у нее из носа.

Он в изнеможении рухнул на стол, каждый нерв саднил, предельно измученный. Он чувствовал, что умирает. Он хотел умереть.

Но Луиза будет жить. Конечно, остались пустоты, разрывы, но они заживут, и она не запомнит их. Для нее он никогда не существовал. Но она будет жить, и при поддержке снова станет нормальным, дееспособным, невредимым человеческим существом.

Он встал, шатаясь. Еще одно.

Чтобы подняться по ступенькам, он потратил почти всю энергию, которая в нем оставалась. Чердак был заперт, но у него был ее ключ. Он воспользовался им и вошел в комнату, где начался их роман. Мольберт и холст были здесь, безмолвно ожидая ее руки, ее присутствия. Он почти видел ее здесь – волосы, стянутые назад, следы краски на лице.

Он стоял очень-очень долго, пригвожденный к месту эмоциями. Но слишком поздно. Дело сделано.

Он пересек комнату, встал, где стояла она, работая, и наконец посмотрел. Работа была завершена, и это был он. Он медленно рухнул на колени, почти

что в молитве.

Потому что это был он. Все, чем он был.

Как удалось ей это лишь с помощью красок и кисти?

Лицо, что смотрело на него, было одиноким и страдальческим. И – да, тут была и жестокость, и холодная воля. Она разглядела это. Она все поняла. Но она также увидела и сострадание, которое он прятал, и любовь, что стала такой сильной, его глубочайшие мечты и самые бездонные раны, не зажившие с самого детства. Мальчик, мужчина, мучитель, убийца, поэт, возлюбленный, ненавидевший, боявшийся и надеявшийся. Все здесь, в мазках любящей кисти.

Она поняла все главное о нем и все-таки любила его.

Он и раньше знал скорбь. Но такой он не знал никогда. Звук, исторгнутый им, был ему даже незнаком – какой-то скулящий плач.

– Что я наделал?

Он ошибался. Луиза последовала бы за ним куда угодно и любила бы его. Она никогда бы его не предала.

Он взял банку со скипидаром и вылил на картину. Поднес к ней зажигалку и стоял, наблюдая растворяющееся в пламени лицо, проклятую душу, сгорающую в аду.

Когда оно стало пеплом, он затоптал догоравшее пламя, и дым ел ему глаза. Убедившись, что все погасло, он спустился вниз и взял свои документы.

Он проверил пульс Луизы. Тот был слабым, но равномерным.

Он хотел сказать что-нибудь. Он не смог. У него сжалось горло. "Я люблю тебя," – передал он, зная, что это ничего не значит.

Засунув бумаги подмышку, он открыл дверь и вышел в ночь.

Час спустя Жерар начал серьезно беспокоиться о том, что может предпринять Гарибальди. Поначалу он ругался с Шиган и ее людьми, затем погрузился в мрачное молчание.

Теперь его начала бить дрожь.

Жерар ведь был прагматиком. Он с самого начала предвидел, как все выйдет, и результат его не удивлял. Что его удивило, так это арест Гарибальди. EABI могли не понравиться его действия, но там должны были понимать, что не смогут предъявить ему никакого серьезного обвинения. Арест, должно быть, имел единственной целью досадить Гарибальди.

Это сработало, и, возможно, слишком хорошо. Теперь с каждой минутой бывший офицер безопасности дозревал до попытки совершить что-нибудь опрометчивое.