Minor Ursa - Реализаты (СИ)

— Боже упаси, — сказал лис и смущённо переступил передними лапами. — Мы просто материализуем свои грёзы. Ну, по крайней мере, я.

— А ты? — повернулся монах к Бенжи.

— Я?

Андроид обернулся к Ае, и та, улыбаясь, развела руками: мол, давай сам.

— Я — машина, — сказал Бенжи. — Я не интересуюсь политикой, какой из меня эмигрант. Мы вместе, — и он кивнул в сторону Аи.

Тибетец посмотрел на Аю, но та промолчала.

— Ну, что ж, — сказал он, оглядывая всю компанию. — Хорошая карма — это пространство для создания будущего равновесия. Хотите его — пойдёмте. И ты, — он кивнул Джите, прижимавшей к животу всё ещё дрожащий ханг, — ты тоже спускайся, если хочешь.

Гомпа встретила их многоголосым детским гомоном. Детей было много, человек тридцать — худенькие, одинаковые, с глазами, так откровенно ждущими чуда, что лисы, электризуясь, переглянулись.

— Машина! Машина! — закричал маленький мальчик в меховой чубе, указывая на Бенжи пальцем.

— Ага, машина, и мужество у меня твёрже стали, — вполголоса буркнул Бенжи, с деланным интересом разглядывая свои ноги.

— Нет занятия глупее, чем сокрушаться по поводу того, что ты есть тот, кто ты есть, — так же вполголоса, почти шёпотом, не поворачиваясь, а только скривив в его сторону губы, сказала Ая. — Ты — самый лучший, просто не знаешь до конца размеров своего счастья.

Она слабо шевельнула руками, и из мёрзлой земли, как раз между присыпанными белыми электрическими искрами лисами и детьми, увлекая за собой камни, глину и комья бурой травы, медленно и величаво вылупилась голова голема.

— Как не знать, — хмыкнул андроид, прикидывая в уме размеры разбуженного Аей создания. — На сегодня метров шестьдесят будет по вертикали, и всё моё.

Он поднял глаза и увидел, как голова великана, кряхтя и качая ближайшие постройки, моргает подслеповатыми глазками и вынимает из земли каменную руку.

— Зачем это всё? — печально покачал головой уже знакомый монах. — Это пустое.

Он ступил перед лисами и похлопал великана по вывернутому из земли могучему плечу — этакой бесстрашной козявкой.

— Мммм… — гулко замычал голем, поворачивая к нему каменное лицо.

— Яму потом за собой засыпь, — тихо сказал монах и, развернувшись, пошёл прочь.

Всё так же медленно и так же величественно голем поднял свою высунутую из земли руку и пошевелил пальцами, наблюдая, как на припорошенную снегом землю с них осыпаются песок, камешки и живые полёвки.

— Ммм… — снова промычал он, после чего осторожно, как только мог, подгрёб под себя бурозём вперемешку со снегом и застыл.

— Пойдём? — спросил в наступившей тишине Мэтт.

Здесь, в монастыре, Бенжи вовсе не чувствовал себя ни гостем, ни изгоем.

Наверное, точно так же, как им не чувствовал бы себя купленный по случаю и привезённый в дом любой другой электронный агрегат. По прошествии стольких лет он, конечно же, имел некоторое представление о людях, чувствах и интеграции в коллектив, но, по большому счёту, ему было всё равно.

Пока люди занимались своим, человеческим, он от нечего делать сосредоточился на проявлениях эволюционной самоорганизации на примере монастыря и его обитателей.

Когда-то давным-давно, ещё сидя в тесном машинном отделении материнского челнока, он долго размышлял об эволюции и пришёл к выводу, что, в сущности, эволюция состоит из бесконечной последовательности сложных синергетических процессов: будь то формирование элементарных частиц, образование живой протоклетки или рождение всё новых и новых каналов передачи информации.

Все эти спонтанные переходы открытых неравновесных систем от простых и неупорядоченных к сложным и упорядоченным в конце концов уложились в его системнике в незатейливую теорию о неоднородной асимметрии природных процессов, которая состояла в постулируемом неравноправии процессов разрушения систем и антагонистичных им процессов самоорганизации в пользу последних.

Все процессы самоорганизации, думал Бенжи, имеют общий, универсальный алгоритм: в точности так же само, как разрушение всегда стремится к равновесию и выравниванию тех или иных потенциалов, самоорганизация нуждается в их создании.

Гомпа не была исключением: захудалая коммуна, эдакая идейная община из пятидесяти не до конца понимающих друг друга человек, собственностью и ресурсами которой были два гектара суровой гористой местности, она представляла собой обычную неравновесную систему третьего и далеко не последнего порядка.

Бенжи долго не мог определиться с параметрами упорядоченности, но в итоге вышло так, что соотношением, связывающим огромное количество протекающих в монастыре микропроцессов, как ни странно, оказалась положительная обратная связь, — другими словами, то самое, недополученное и недоданное людьми друг другу понимание.

Пришедшего звали лама Сэсэн.

— Сэсэн, — сказал он после того, как Бенжи открыл двери, и чисто по-европейски протянул для приветствия похожую на птичью лапку сморщенную старческую ручку.

— Что? — не понял Бенжи, пожимая протянутую ладонь.

— Имя такое, Сэсэн, — слабо усмехнулся старик и кивнул Ае: — Надеюсь, вы терпимы к старым дуракам вроде меня?

— Терпимость — весьма противоречивое понятие, — сказал вместо неё Бенжи, закрывая дверь. — Хотя, как по мне, непротиворечивых понятий в принципе не бывает.

Старик огляделся и опустился на лежащую у стены затёртую плюшевую подушку.

— Кхм… У меня такое ощущение, словно я пришёл разговаривать с Богом, — сказал он.

Бенжи молча прошёл мимо него и пристроился за Аиной спиной у окна.

— С Богом, в которого, собственно говоря, никогда не верил, — снова заговорил гость, и голос его предательски дрогнул. — И я даже не знаю, зачем.

Он закрыл глаза, уронил голову и целых полминуты просидел так, прислушиваясь к чему-то, происходящему у него внутри.

— Когда мне было шесть, у меня умерла мать, — наконец вздохнул он и поднял глаза — куда-то за Аю, за Бенжи, на окно, за которым легко и невесомо кружили и оседали на огромной безжизненной голове каменного истукана крупные хлопья снега. — И я мечтал о чём-то похожем. С тех пор прошло столько лет, что я, конечно, не помню деталей, но помню главное: именно тогда я решил для себя, что никто не в силах изменить существующее положение вещей — ни поступками, ни разговорами, ни смирением. Конечно, тогда никто так и не пришёл со мной разговаривать, да и самому мне некуда было идти… — он снова помолчал. — А теперь здесь появились вы.