Александр Плонский - Алгоритм невозможного
Оно являлось вдруг, без предупреждения, иногда ночью, во время сна.
Врывалось, вламывалось, вторгалось, подчиняя Великого Физика бешеному рабочему ритму, который означал для него единственно полнокровную жизнь.
Но вот уже несколько месяцев он тщетно ждал озарения, а оно все мешкало. Сознание собственной неполноценности опустошало душу Великого
Физика. Он жалел себя злой, непрощающей жало-стью. И задавал безответный вопрос:
— Неужели я иссяк?
Больше всего Великий Физик страшился выйти в тираж, хотя то, что он уже успел сделать в науке, давно и прочно обессмертило его имя. Настолько, что оно как бы отделилось от своего носителя, заняло по достоинству место в пантеоне научной славы, в рассчитанных на века анналах. Сам же ученый стал безымянным Великим Физиком.
А ведь когда-то он был обыкновенным, даже заурядным ребен-ком. Был замкнут, дружил лишь с одним из сверстников, носящим странное имя Абрагам.
Внимание учителей распределялось между явными талантами и откровенными тупицами, его же сочли благополучным середнячком и предоставили самому себе. Это помогло ему сохранить свободу мышления.
Потом жизнь покатилась по колее. Студенчество. Работа в научной лаборатории, куда его, не подававшего надежд, взяли по чистой случайности: надо было срочно заполнить «горящую» вакансию. Хорошенькая лаборантка, ставшая женой, а затем помехой в ра бо-те. Развод. Одиночество, не тяготившее его, поглощенного делом. Потом неожиданное, даже для него самого, открытие.
За спиной перешептывались:
— Повезло!
— Зато как себя держит! Подумаешь, великий физик!
Ироническое пpозвище подхватили.
Но вскоре последовало второе открытие, затем еще одно. Недоброжелатели умолкли. Объявились «друзья», поползновения которых он отверг с презрительной усмешкой.
Шли годы, и чуть ли не каждый знаменовался новым открытием. Данное в насмешку прозвище обрело истинный смысл, вытеснив имя и фамилию. Так он стал Великим Физиком.
Неужели все в прошлом, и вместо открытий — мемуары, юбилейные торжества, интервью:
— А как вам удалось открыть деление электрона?
— О чем вы подумали, получив стабильное антивещество?
— Это правда, что будет конец света?
— Вы верите в Бога?
На первый вопрос он ответит:
— Понятия не имею!
На второй:
— Ни о чем.
На третий:
— Рано или поздно все кончается!
А на четвертый:
— Смотря что понимать под Богом.
И с каждым вопросом будет накапливаться раздражение, пока не достигнет критической массы. Тогда он выставит репортеров вза-шей, и они напишут в своих газетенках о бывшем Великом Физике, который уже ни на что не годен. И будут правы?
Ох уж это чувство пустоты… абсолютной… незаполнимой… всепоглощающей…
* * *Он полулежал в глубоком кресле, воспроизводившем формы его тела, мгновенно приспосабливавшемся к малейшим переменам позы. Кресло неназойливо вибрировало, массируя мышцы. Позади, во всю стену, до поры притаился испытанный УМ, усилитель мышления — аппаратурный комплекс, включавший в себя приемник биоволн мозга, компьютерный анализатор, синтезатор рекомендаций, а также тысячи линий связи, детекторы информации, оптимизаторы решений, шифраторы и дешифраторы, исполнительные устройства, другие всев озможные приборы и системы.
Ученый был в состоянии, не поднимаясь с кресла, воспользоваться любым из интеллектуальных сокровищ человеческой цивилизации, войти в контакт с любым индивидом и любой организацией Земли. Смутная идея, пройдя УМ, либо обретала чеканные формы, либо отбрасывалась, как бесплодная.
Увы, последнее время УМ отклонял идеи Великого Физика одну за другой, обостряя чувство неуверенности, и без того владевшее ученым.
В его представлении усилитель мышления не был ни машиной, ни чем-то самостоятельно мыслящим. Он воспринимался как хорошо об-куренная трубка или иная многолетнепривычная вещь, неотделимая от личности Великого Физика, который порой забывал о средоточии электронной мудрости за своей спиной.
Так парящая птица забывает о поддерживающих ее крыльях.
И вот теперь крылья, казалось, утратили подъемную силу. УМ стал причинять неудобства, словно разболтавшийся протез. В его действиях появилась странная нервозность, он затягивал паузы, смягчал формулировки. Если раньше мог заявить: «Ни к черту не годится!», то теперь золотил горькую пилюлю:
«Талантливо. Оригинально. Остроумно. Не пойдет!» И это еще более удручало…
Взгляд ученого все чаще бесцельно блуждал по кабинету, словно искал поддержки от самой обстановки, в которой было сделано столько открытий.
По левую руку, тоже во всю стену, громоздился стеллаж с книгами. Среди них виднелись и пергаментные рукописи, и роскошные фолианты в переплетах из тисненой золотом кожи, и пожелтевшие брошюры в мягких обложках.
А по правую, напоминая пчелиные соты, поблескивали кристаллическими многогранниками микроблоки памяти. Они выглядели куда скромнее, чем фолианты, но каждый из них мог вместить информационное содержимое стеллажа, возвышавшегося напротив и пред ставлявшего лишь историческую ценность.
Те, кому довелось побывать в кабинете Великого Физика, думали про себя, что антикварный книжный шкаф — такое же чудачество, как и давно вышедший из моды пиджак мрачного темносерого цвета с огромными лацканами и подбитыми ватой плечами: гений может не считаться с модой, даже если это шокирует обыкновенных людей, привыкших к яркой, легкой, свободного покроя одежде, в которой они, при всем ее разнообразии, так похожи друг на друга.
Но Великий Физик меньше всего стремился к оригинальности. И одежда по образцу той, в которой творили науку его предшествен-ники, и прижизненные издания их трудов были символом преемственности поколений, напоминавшим ему, что все сделанные им открытия, вместе взятые, всего лишь капля в океане Знания, и в вечном стремлении переплыть этот океан ученые передают эстафету из рук в руки, роняя и вновь подхватывая ее. Каждый фолиант, каждый микроблок памяти — квант знаний, и чем больше таких квантов п ридется на долю Великого Физика, тем достойнее будет прожита его жизнь.
Таков был главный, если не единственный, нравственный критерий ученого. О нем отзывались, и не без оснований, как о черством, равнодушном ко всему, что не касалось работы, эгоистичном человеке.
«Я обязан быть эгоистом, — говорил себе Великий Физик. — Не желаю слышать о болезнях, смертях, катастрофах. Для меня не су-ществует жалости и сострадания — они отвлекают от науки, а она превыше всего!» Так он считал до последнего времени. Но сейчас, мысленно срав-нивая себя с бесплодной смоковницей, подумал, что напрасно избегал отрицательных эмоций.