Наталья Патрацкая - Бриз эйфории

В юности Шеф пришел работать на мясокомбинат, где уже работал его дядька, уважаемый человек в коллективе. По этой причине ему было легче влиться в непростой коллектив. Он работал чаще ночами, чтобы приводить в порядок оборудование. Годы были не очень сытые, а на мясокомбинате мяса — полно. Ешь — не хочу. Парень худенький. Живот маленький. Много колбасы он съесть не мог.

Мясокомбинат гремел на всю страну своими передовыми технологиями, чистотой и порядком в цехах. Даже поликлиника, стоящая рядом блистала этими качествами. И был личный санаторий для сотрудников мясокомбината. Строили здание в довоенные годы, стройка была комсомольская. Все сделано прочно и фундаментально, на века.

Рядом с Шефом работал некий Толстяк, живот его мог вместить ни один килограмм колбасы. Носить продукты из цеха в цех не разрешалось. Скромный Шеф выносил немного колбасы в собственной рабочей рукавице, ему хватало.

А Толстяк привязывал колбасу к своему большому телу, а потом продавал шоферам во дворе, не выходя за проходную мясокомбината. Так он купил себе машину. Однажды его поймали на проходной. У него спросили:

— Куда столько батонов колбасы выносишь?

— Я сам съем ее!

— Вот сколько съешь, столько и вынесешь.

Собралась толпа.

Толстяк разломил батон колбасы на две части:

— Одна часть хлеб, вторая колбаса, — и стал кушать то и другое.

Но колбаса в глотку ему не лезла, вероятно, зрители мешали. Он не доел батон колбасы. У него изъяли остальные батоны колбасы, он был наказан.

Шеф поступил в два института, но пошел в пищевой институт. Колбасное производство его заинтересовало, он хотел сам разрабатывать механизмы для пищевой промышленности. Поступив в институты, он не пошел учиться, а уехал в санаторий мясокомбината, и только после хорошего отдыха вышел на работу, а потом пошел учиться.

Шефа вызвали по работе, и он вышел из офиса. Тут и сотрудники по одному вернулись на место.

Если газ — воздух, а пресная вода ровна морской воде, то все нормально. Каждый сам по себе. Если одни сбрасывают воду в море, то другим остается перекрыть краны поставки воздуха. Насильно мил не будешь, коль не нужен воздух из труб, пусть берут его из воздуха.

Из истории героев…

В огороде стояли два соломенных чучела. Юра сам набивал их соломой, если он злился на кого-нибудь, то подходил к чучелам и бил их ножами. Дед, увидев очередной разорванный наряд чучела, ругал мальчика, но безрезультатно.

Детей в деревне было мало, и его неизменным развлечением оставалось чучело на огороде. Когда он освоил нападение на одного чучело, и мог нанести удар в обведенную углем точку, ему захотелось большего.

Он поставил два чучела на крепкие колья так, словно стояли два человека и разговаривали. Теперь его задача резко усложнилась, он не нападал на чучела, он к ним подходил так, словно хотел с ними поговорить.

Он некоторое время стоял против соломенных идолов, потом резко наносил два удара двумя ножами в обведенные точки.

Деда пугало затяжное развлечение мальчика, он пытался научить его полезным навыкам. Если дело было осенью, он приглашал его помочь порубить капусту. На столе шинковали вилки капусты и морковь, потом обильно солили эту овощную смесь крупной солью, и уминали руками до тех пор, пока капуста не давала сок. Комок соленой капусты с морковью бросали в кадку. И так до бесконечности, пока кадка не наполнялась капустой. Но Юра неизменно вонзал двойным ударом два ножа в целый вилок капусты в намеченную точку, чем выводил деда из себя.

Солнце пробивалось сквозь облака. Кленовые листья наливались красками. На одном клене было до трех ярких цветов: зеленый, желтый, вишневый. Березы желтели через лист: один зеленый, второй желтый. Красота в лиственных просторах нарастала. И в личной жизни Юры стояла осень. Ой, да, что там. А там, вот что происходило. Он изменился, и ножи ему надоели хуже горькой редьки.

Он подошел к плетню соседнего дома и сказал:

— Алла, я жить без тебя не могу! На улице — благодать божья, а тебя нет! Пришла бы, утешила молодца, погуляли бы мы с тобой около мельницы.

Она ему и отвечает:

— Любимый мой, так уж и соскучился? Или тебе чучело на огороде надоело? Не сомневайся, я приду, как только солнце к дубу подойдет, подле него и ждать буду. А к мельнице я не пойду, страшно там.

Алла от счастья закрутилась на одной ножке. Да, сподобилась! Значит, и у нее ныне девичья осень. Юры она больно любила. А он ее? Да неужели он не любит ее? Девушка к сундуку бросилась, отварила крышку и затихла над нарядами. Зипун новый достала, платок вытащила новехонький. Что еще Юра у нее не видел? Тятенька давно на базар не ездил.

Девушка вынула из сундука атласную ленту, переплела косу, затянула ее на конце крепко лентой, бантик завязала. Потом Алла покрутилась, от чего коленкоровая юбка колоколом закрутилась подле ног. Она опять к сундуку подошла, юбку новую смотреть, словно она не знала содержимое сундука. Алла юбку себе сама шила, выкроила из ткани, да и сшила руками. Бабушка ее стежку крепкому обучила. Юбку она лентой по подолу обшила.

Отец зашел в горницу, посмотрел на девичьи хлопоты и раскатисто рассмеялся:

— Дочь, куда ты собираешься? Неужели под венец идти надумала, а меня не спросила?

— Отец, люб мне Юра.

— Да верно ли? Пусть сватов засылает! Хватит вам желуди с дубов околачивать.

Встретились Юра и Алла под раскидистым дубом. Он в рубашке новой пришел, ремешком золотым подпоясанный, а сам в лаптях. Ремешок ему боярыня подарила, он и носил его постоянно. Очень Юра боярыне приглянулся. Боярыня в столице белокаменной зимой жила, а летом в деревню наезжала.

Только Юра поцеловать захотел девушку, как откуда не возьмись: боярыня в карете подъехала. Вышла она из кареты, выхватила у кучера плеть, да по юбке Алле и врезала. Ноге девушке больно стало. Она отпрянула от парня. А боярыня засмеялась и дальше поехала.

Юра испугался за Аллу, испугался он и гнева боярыни. Парень стоял в полной растерянности под дубом, с которого медленно падали первые желтые листья. Страх парня перед боярыней был сильнее его любви к девушке. Юра с того дня от Аллы отдалился, и взгляд при встрече отводил.

Алле стало зябко и обидно за себя и за беспомощность Юры. Она поняла, что он зависит от боярыни больше, чем от нее. И она решила, что непременно будет сильнее боярыни!

Она будет сильнее его! Она — Алла и все тут!

В зеленой траве лежали желтые листья, словно золотые иконы. У Аллы в горнице в переднем углу висела икона, срисованная с древней иконы. Печь занимала четвертую часть жилого помещения, в ней можно было мыться и греться после того, как испекут хлеб. Пол был выстлан широкими половицами, немного черноватыми от времени.