Дж. Грегори Киз - ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ РАСЧЕТ: СУДЬБА БЕСТЕРА

Копам повезло меньше. Вообще-то, они имели бы чуть лучшие шансы, чем даже восстановление зрения – если бы он не всадил каждому пулю в мозг, прежде чем скрыться в ночи.

Его не преследовали – на этой стороне здания других копов не было, а тем, кто перед фасадом, было о чем побеспокоиться самим вместо того, чтобы заниматься им.

– Больше никаких кошмаров, Джем, – пробормотал он, чувствуя ампулы в кармане. – Больше никаких.

– Вы нынче примерно сидите, мистер Кауфман, – сказала Луиза.

– Благодарю вас, – отозвался Бестер. – Я сегодня чувствую себя лучше, чем в последнее время. Думаю, я что-то подхватил.

– Я тоже так думала. Начала о вас беспокоиться, – она мазнула по палитре, морща лицо и поводя носом. Бестер заметил, и не в первый раз, что засматривается на нее.

Да, он чувствовал себя чертовски лучше, в самом деле. Симптомы совершенно исчезли, оставив ему лишь немного путаные воспоминания о том, что проделали он и Джем позавчера ночью.

Оглядываясь назад, он дивился, как его не поймали, до того близко он был к краю реальности. Что ж, его выручили инстинкты, если не рассудок. Он знал о преследовании, занимался им всю свою жизнь, и, таким образом, знал, как не попадаться.

Тут были, конечно, три возможных осложнения. Кто-то, возможно, заметил его и мог дать его описание. Однако об этом он беспокоился меньше всего, учитывая сильный дождь и нанесенный ущерб. Второе – когда начнут проверять Джема – если они когда-нибудь попытаются выяснить, кем он был, – это может привести следователей в круг тех, кто мог его опознать.

Третье – и сильнее прочего беспокоившее его было то, что Гарибальди как-то мог обратить внимание на ограбление. Правда, когда они найдут остатки ампул там, где они должны быть, и тело продавца наркотиков в подвале, у них не будет причин проверять следы сыворотки среди расплавленного стекла.

Но они могут.

Ему действительно необходимо бежать. Покинуть Париж, покинуть Землю. Каникулы оказались веселыми, но не было причины испытывать судьбу.

– Вы необычайно долго отсутствовали недавно ночью, – сказала Луиза. – Теплая встреча?

– Можно и так сказать, – отозвался Бестер.

– Правда? Я знаю, с кем?

– Нет, я пошутил. Я просто гулял и думал. О том, что вы говорили – написать своего рода книгу.

– Мемуары?

– Нет, это было бы слишком личное. Роман, вероятно. Что-то, что позволило бы мне подойти к вещам более отстраненно.

– Я думаю, романисты иногда – трусы.

– Я полагал, что литературный критик тут я.

– Да, вы. Я предполагала, что вы того же мнения. Романисты вкладывают вещи, которые хотели бы сказать сами, в уста вымышленных героев. Это отделяет их от персонажей. Они всегда могут заявить, что просто герои говорят те вещи и что они просто изобразили мнение, нежели выразили его.

– Иногда так и делают.

– Да. Эффективная дымовая завеса, я полагаю, для их реальных мыслей.

– Так что, думаете вы, я должен написать мемуары.

– Этого я не говорила. Я недостаточно знаю о вашей жизни, чтобы судить, будет ли это интересно без прикрас. Но спорю, что так и есть, – она положила кисть и прямо посмотрела на него. – Кто вы такой, мистер Кауфман? Что вы такое?

Холодок пробежал у него по спине. Это звучало почти… гневно. Откуда это? Он что-то упустил, пока был болен? Он хотел бы четче вспомнить те дни.

– Не понимаю.

– В тот день. После оперы, когда вы интересовались, где я была. Вы думали, что я была с кем-то, не так ли? С мужчиной?

– И в мыслях не держал. Кроме того, вы же спросили меня о чем-то подобном?

– Отлично, – сказала Луиза. – Одним махом вы говорите "нет, я не…, но если я и…" и так далее. Будьте честны. Вы думали, что я была с кем-то, и вам это не понравилось.

Он не ответил на это, просто пытаясь глядеть на нее так, будто она спятила.

Она покачала головой и подошла к нему.

– Нет. Знаете, где я была в ту ночь? Гуляла. Думала. Пыталась понять, какого рода чувства руководят человеком, который подарил мне наряд императрицы, а затем увиливает от того, чтобы повести меня в нем куда-нибудь. Незнакомец, появившийся в худший час моей жизни и ставший здесь для меня тем, кем не был никто другой. Без всякой на то причины. Или по причине, которую он не допускает.

– О чем вы?

– Вы знаете, о чем я. Вы либо знаете это, либо вы глупы. Я об этом поразмыслила. И эти последние несколько дней… вся последняя неделя… вы выглядели – каким-то беззащитным. Я читала на вашем лице ясно. Но теперь это ушло. Почему?

– Я ни в малейшей степени не понимаю, о чем вы толкуете, – сказал Бестер, пытаясь говорить с досадой, тогда как чувствовал он растерянность, почти панику.

– Я должна говорить прямо? Я думаю, что вы в меня влюбились. Да?

На секунду у него в голове зазвенело, будто он только что отразил атаку двух П12. И как ни пытался, он не мог оторвать взгляд, прикованный к полу, не мог взглянуть ей в глаза.

– Да, – выдохнул он.

Она резко повернулась к нему спиной и отмерила несколько шагов. Затем подошла, ближе и ближе, пока уже не стояла над ним, прячась за скрещенными руками. Он чувствовал, что она пристально смотрит ему в темя, но не ощущал, что она думает, вовсе. Совсем. Это было, как если бы он получил средство, выключившее его пси-способности.

– Глупый, – сказала она. Затем взялась пальцами за его подбородок и подняла его. Наклонилась и слегка поцеловала его в губы. Охватила руками его голову и поцеловала более настойчиво, но наконец, наконец он понял, что происходит, и его губы вспомнили, что делать.

Он был на ногах, его руки обнимали ее, и он был потрясен ее теплом, ее податливостью в его руках. Возбужден прикосновением к ней, ее близким запахом, новым ракурсом ее лица так близко от его собственного.

Он чувствовал себя подобно комете, через миллион лет вакуума за орбитой Плутона наконец приблизившейся к Солнцу; лед испарялся…

Ее комната была изящна, опрятна, в синих тонах, и без чего-либо, что привлекло бы его большее внимание, когда они, в итоге, добрались до нее. Когда он познал ее волосы, ее небесно-ясные глаза, и, наконец, восхитительное ощущение разгоряченной плоти – в сплетении и скольжении тел друг к другу, лицом к животу, и поцелуев, которые длились долго, порожденные драгоценной жаждой. Он чувствовал себя мальчишкой, мужчиной. Он чувствовал то, чего никогда не знал как Альфред Бестер.

Он чуть-чуть плутовал – он мог ощутить, что чувствует она, и это давало ему подсказку. Он также слегка стимулировал определенные центры мозга в нужный момент – он хотел подарить ей все, что мог. Он желал, чтобы она была телепатом и могла чувствовать, что он делает, узнать, что он нашел в своем сердце. Но тогда она могла увидеть также, как пуст он в других отношениях, и устрашиться.