Барбара Хэмбли - Призрачный Странник

Конечно, он ничего не нашёл. Списав всё на случайное отражение звука, но отметив в памяти это происшествие, чтобы позже обдумать его тщательнее, Спок разделся, принял душ, совершил вечернюю медитацию и лёг спать.

— Джим?

Неяркий свет из коридора — здесь, как и на всей офицерской палубе, освещение было притушено, создавая на «Энтерпрайзе» искусственную ночь, — отразился в глазах человека, сидящего за небольшим столом, и Хелен замерла. Странная, почти звериная настороженность блеснула в его взгляде, когда он резко повернулся к ней, и на долю секунды ей показалось, что она смотрит в глаза незнакомцу.

Потом дверь закрылась за её спиной, и тень снова упала на его лицо, — но голос, позвавший её, был голосом Джима Кирка:

— Хелен!

Он поднялся, шагнул к ней и заключил в объятия.

— Джим, погоди!

Она упёрлась ладонями в его широкие плечи, пытаясь отстранить его; на долю секунды он ещё крепче стиснул её, жадно привлекая к себе, и, чувствуя беспощадную силу этих рук, она вдруг поняла, что не сможет вырваться.

Но в следующее мгновение он ослабил хватку и отступил, разглядывая её. В сумраке его лицо, отмеченное непривычной усталостью и напряжением, казалось непроницаемым.

— Джим, в чём дело? — Её голос слегка дрогнул. В его объятиях она хотела найти утешение после всех дневных переживаний, но вместо этого почувствовала странную отчуждённость, словно что-то стояло между ними, словно он что-то скрывал от неё.

Кирк слегка наклонил голову, и свет ночника из спального отделения озарил тонким сияющим контуром его светлые волосы. Он ничего не сказал.

— Мы были… искренними… друг с другом, — проговорила она, запинаясь на каждом слове и проклиная себя за неумение выразить свои мысли; она не знала, как объяснить всё и не разрушить ненароком то, что соединяло их. — Пожалуйста, скажи мне правду.

— Правду о чём?

Его голос был жёстким, механическим, незнакомым. А ведь недавно ей казалось, что она может распознать каждый его оттенок, каждое выражение…

Она думала, что знает его. Что теперь делать? Притвориться, что всё хорошо, и надеяться, что оно уладится само собой?

— Правду обо мне, — с трудом выдавила она. — Правду о… о нас. Сегодня утром на мостике, когда я сообщила, что остаюсь на корабле, ты просто… просто сказал: «Ну ладно, хорошо»…

Она остановилась, не находя нужных слов, боясь показаться этакой изнеженной мимозой, которая вешается ему на шею, напоминая о воображаемых обещаниях, и ноет, что он уделяет ей мало внимания. Но что-то здесь было неправильно. Она не могла сказать — что именно; не могла сказать, откуда ей это известно. Но почему-то руки, лежащие на её талии, жгли, как раскалённое железо.

Он всё ещё молчал, и она торопливо продолжала:

— Но ты был… удивлён, или выглядел удивлённым… Тебя беспокоит, что я решила остаться? Я всё ещё могу вернуться… — и сердце у неё сжалось при мысли о том, что непременно скажет Номиас.

Его молчание — такое расчётливое, вдумчивое молчание! — сводило её с ума.

— Джим, ну скажи что-нибудь! Что с тобой творится? Я знаю, что ты любишь свой корабль, что для тебя важна твоя карьера, но я же не прошу тебя…

Её голос пресёкся. В отчаянии она вглядывалась в его лицо. Он стоял спиной к тусклому свету ночника, и тень скрывала его черты, но Хелен почти слышала, как крутятся шестерёнки его мыслей, вычисляя, прикидывая, составляя одно объяснение за другим. Держа руки на его плечах, она чувствовала, как напряжены мышцы под её ладонями, и ощущала исходящую от него нерешительность, пока он размышлял, как лучше ответить.

Наконец он сказал:

— Хелен, я… Ты говоришь, что сегодня утром я реагировал не так, как ты ожидала. Но как, по-твоему, я должен был отреагировать?

— Я не говорила этого! — взмолилась она, сердитая, усталая, смущённая до глубины души. — Я просто спрашиваю, как ты к этому относишься?

Снова долгая пауза. И медленно, осторожно, будто собирая по кусочкам фразы из предыдущих разговоров:

— Это нечто, чего со мной никогда прежде не случалось. Это… непривычно для меня…

Он снова заколебался, потом быстро закончил:

— Хелен, мы можем поговорить об этом в другой раз?

— Прости! — Её охватило раскаяние. — Мне не следовало вываливать на тебя свои проблемы. Ты увидел… или почувствовал что-то в транспортном отсеке, да? То же, что чувствовал мистер Спок?

— Да, — Он как будто ухватился за возможность сменить тему. — Да… что-то проникло на корабль. Я знаю это. Я чувствую. Дай мне несколько дней, Хелен. Мы… мы обязательно обсудим это. Мы во всём разберёмся. Но не сейчас.

— Ладно.

Это лучше, чем ничего, подумала она, — может быть, дело вовсе не в ней.

Она повернулась, собираясь уйти, но его руки неожиданно сжались, и он снова притянул её к себе. Скорее удивлённая, чем обрадованная, она уступила.

Весь день она хотела этого. Хотела, чтобы вечер закончился именно так.

Но больше, чем телесная близость, ей нужна была поддержка и ободрение — а сейчас, вопреки его словам, она чувствовала лишь растущее замешательство, не зная, будет ли лучше уйти или остаться, настоять на своём или подчиниться его желанию. Никогда ещё она не ощущала так остро, что он, как все мужчины, принадлежит к совершенно чуждому ей виду; и когда он потянул её в сторону кровати, Хелен вдруг захотелось, чтобы Ухура была рядом и подсказала ей, что делать.

Резкий звук вырвал Спока из глубокого сна. Он очнулся в кромешной слепой темноте и некоторое время лежал, прислушиваясь к плотной, давящей тишине вокруг и гадая, что это было.

С точки зрения логики, он не должен был ничего услышать. Звуконепроницаемые стены были чрезмерной роскошью для стандартных кают, однако в условиях пятилетнего похода всё же требовалась некоторая степень звуковой защиты, и все члены экипажа — даже такие любители повеселиться, как мистер Скотт и Брэй из ремонтной бригады — строго соблюдали правила, запрещающие шуметь в неурочный час. И хотя мистер Спок мог расслышать голоса из-за дверей всех комнат, мимо которых он проходил, и иногда — сквозь стены собственной каюты, в большинстве случаев даже его сверхчувствительный слух не различал отдельных слов.

Но сейчас, лёжа и прислушиваясь, он не слышал ничего, ибо то был самый глухой час искусственной ночи «Энтерпрайза».

Шум двигателей? — размышлял он. Но низкочастотный пульсирующий гул машин и электронных систем, что, подобно сосудам и нервам, пронизывали металлическую плоть корабля, звучал, как всегда, — обычным ритмическим фоном для всех остальных шумов. И всё же у Спока осталось впечатление, что разбудивший его звук был издан именно кораблём, не человеком…