Уильям Бартон - Полёт на космическом корабле

Если бы тут со мной был Марри, он наверняка прочитал бы мне лекцию о боковом зрении. При этом вид у него был бы самый восторженный, он никогда не упускал случая продемонстрировать свою крутизну, показать, что он умнее и лучше меня во всём.

Я почувствовал резь в глазах и потому отбросил все волновавшие меня вопросы. Я точно знал, что не хочу, чтобы рядом со мной сейчас был хоть кто-нибудь. Интересно — почему?

Над головой небо прорезали три ярко-жёлтых следа от метеоров, они летели рядом друг с другом. Похоже на след от кошачьих когтей, только уж слишком длинный.

Наверное, потом я заснул.

Очнулся я, так и не поняв, спал или нет, потому что небо оставалось здесь неизменным. Темнота, звёзды и неясные формы за ними. Неожиданно я заметил, что на краю бассейна стоит маленькая девочка и смотрит прямо на меня.

— Трейси?

Она подошла ко мне по атласному покрытию, теперь я мог разглядеть её в свете звёзд — огромные глаза, мягкое и прекрасное лицо. Что было бы, если бы ты не уехала тогда, пять лет тому назад? Ничего. Твоя мама обнаружила бы, что мы встречаемся, переговорила бы с моей матерью, и нам запретили бы видеться — «на всякий случай». Мальчики и девочки в этом возрасте не должны проводить так много времени вместе.

Но что-то с ней не так.

Я спросил:

— С тобой всё в порядке? У тебя нездоровый вид.

Она опустилась на колени рядом со мной, я заметил, что кожа её блестит от пота.

— Что случилось?

Она ответила:

— Всё будет в порядке. Мне пришлось ещё кое-что в себе изменить, раз уж я оказалась здесь. Технические возможности здесь гораздо шире, чем на Зелёной планете. — Она дрожала.

— Ох, Трейси… — Я притянул её к себе и закутал в своё одеяло. Она была горячая и вся какая-то вялая, обмякшая; но это был не жар — такое впечатление, что внутри у неё что-то нагревалось, от этого она и потела, а ночь вокруг казалась холодной.

Когда мне было лет пять, мой дед (который и умер-то в состоянии алкогольного опьянения) дал мне выпить стакан виски. Он ещё очень смеялся, когда я спокойно всё проглотил и даже не поперхнулся. Но потом я вот так же потел. Помню, мать тогда совсем с цепи сорвалась, она так ругала деда, как никогда раньше, но сделать ничего не могла. Я просто заснул тогда, а на следующий день проснулся, ощущая себя как шарик, надутый гелием и готовый вот-вот взлететь.

Она прижалась ко мне, обхватила руками мою грудь; её пот стекал по моей коже, и я тоже начал дрожать.

— Всё будет хорошо. Правда, — чуть слышно прошептала она. Ну и ладно.

Она сказала:

— Я нашла Землю.

Я неожиданно испугался:

— Хм-м-м…

Она продолжала:

— На самом деле не так уж и далеко. Не больше двухсот миллионов парсеков. На другой стороне следующего сверхскопления.

— И сколько времени нужно, чтобы туда добраться?

Я почувствовал, как её лицо, прижатое к моей груди, изменило форму. Улыбается?

Она ответила:

— Это зависит от многих факторов.

— Например?

Она слегка сжала меня и задрожала ещё больше:

— Ну, ты долетел до Зелёной планеты всего за несколько недель, поэтому и назад можно будет добраться почти так же быстро.

Чёрт побери. Мать. Школа. Марри.

И как же я смогу им объяснить, где я был всё это время или кто такая эта маленькая девочка? Меня охватила волна ужаса. Когда я сойду на землю в долине Дорво, Трейси, моя Трейси, — а теперь она действительно моя Трейси, — вернётся на тарелку и улетит?

Я услышал щелчок, а потом её голос:

— Но на сверхдвигатели оказывает воздействие теория относительности, Уолли.

Я подумал о возвращении домой — вот я в своей старой задубевшей одежде появляюсь на пороге материнского дома на площади Стэггс. Наверное, уже март 1967 года? «Аполлон-1» уже, видимо, улетел. И ещё мне придётся второй год учится в одиннадцатом классе.

Ну и ладно. Марри всё равно с ума сойдёт от зависти.

Тут я спросил:

— Ну и что?

Ещё щелчки.

— С тех пор как ты оставил Землю, прошло двадцать три года, Уолли. — Опять щелчки. — Часть времени затрачена на небольшие перелёты и остановки на планетах. — Ещё щелчки. — Если я отвезу тебя прямиком домой, на это уйдёт ещё двадцать лет. — Щелчки. — А по космическому времени всего три недели.

Тут она принялась сильно дрожать, я только теперь понял, что это за щелчки: она так дрожала, что стучала зубами.

— Боже мой, ты больна!

Пот с неё лил ручьём, у меня вся грудь и живот были залиты её потом, он стекал даже на атласное покрытие. Она сказала:

— Прижми меня покрепче, Уолли. Утром со мной всё будет в порядке. Обещаю.

Я крепко завернул её и себя в одеяло, стало теплее. Я так и сидел, уставившись в небо, а Трейси дрожала и стучала зубами, что-то шептала сама себе, иногда я даже различал отдельные слова, иногда мне казалось, что она говорит на каком-то иностранном языке.

Двадцать три года. 1989? А потом ещё двадцать?

Высоко в небе медленно двигались звёзды, старые садились, новые поднимались. Так я немного разобрался в направлении оси голубой луны. Метеоры сгорали в атмосфере — то один, то сразу два или три. Потом я вгляделся внимательнее и обнаружил источник дождя метеоритов. Туда, подумал я, и мы должны будем двигаться в межзвёздном пространстве.

Один раз из ниоткуда появилось нечто, похожее на розовую луну Боунстелл, — сначала просто точка на небе, которая быстро разрослась в рябой шар, а потом снова исчезла.

Прошло немало времени, и Трейси понемногу успокоилась, перестала дрожать. Я решил, что кризис прошёл. Я долго держался, но, несмотря на своё решение не спать до утра, охранять Трейси и помогать ей, я всё же заснул.

Когда я проснулся, вокруг, конечно, было темно.

Я лежал на боку, а надо мной было звёздное небо. Я обнимал Трейси, она прижалась спиной к моей груди, а я уткнулся лицом в её затылок. Волосы, которые давно уже расплелись, щекотали мне нос. Пот уже не тёк с неё ручьём, но волосы были какими-то жирными и пахли странно. Вначале они были совсем другими.

У меня, как всегда, была эрекция, даже сильнее обычного.

Жара у неё не было.

Кожа была прохладной и не потной, но и не сухой. Словно смазана маслом. Жирная, как и волосы.

И очень прохладная. Настолько прохладная, что…

Я почувствовал, как сердце колотится в груди.

О боже.

Какая-то она странная стала, словно поправилась, что ли. Стала мягче. Я…

Я протянул руку к её груди, чтобы послушать, бьётся ли сердце. У меня дыхание перехватило, я пытался подавить все мысли, но вот же — я так и знал. Что же мне теперь делать?

Она зашевелилась, глубоко вздохнула, а я замер. Она ещё раз вздохнула, потянулась, потом снова свернулась клубочком, коснулась моей руки грудью.