Jamique - Дарт Вейдер. Ученик Дарта Сидиуса

Какая жертва. Прилететь со своей зачуханной планетки, чтобы провести неделю в объятиях мужа. Вот уж воистину жертва. Отказаться от текущих дел сектора, окунуться в текущую жизнь Корусканта… принять ухаживания. Между прочим, Бейл пригласил меня в театр, и я согласилась, тебя же всё равно не было, а я должна поддерживать иллюзию того, что я…

Моя дорогая, я работал на износ. Орден, политика, война — а тут ещё необходимость учиться новым приёмам Силы, работать на канцлера шпионом — я едва успевал спать. Ты видела: я уставал. Ты чувствовала, что я тебе что-то не говорю. Да, ты чувствовала — и я тебе многого не говорил. Потому что не мог. Потому что это была не моя тайна.

Нет, у нас были замечательные времена. Целые периоды, когда мы принадлежали друг другу. Взрослый рыцарь, влюблённый сенатор. Вот именно: когда мы принадлежали друг другу. Когда рыцарь Скайуокер принадлежал ей. А не пропадал в канцлерском кабинете. На его приёмах. На его заседаниях. В его поездках. И ничего не рассказывал об этом жене.

Доверься мне, просил я с наивностью миллиардного по счёту наивного придурка. Доверься мне, такое время.

Чуть всё не погубил. Если бы не решил довериться сам — канцлеру. Потому что чувствовал опасность. Но не понимал, как с ней сражаться.

Учитель выслушал меня и сказал то, что для него было очевидно. Вопрос не в дурном влиянии — а в том, что муж должен принадлежать жене. Вопрос в том, что она бесится от того, что чувствует зону молчания у меня. У нас. То, что я ничего не говорю. Что у меня от любимой есть тайны. Что есть кто-то или что-то, что важней её. То, о чём она — не знает.

Женщина простит всё, кроме невнимания. А для неё твои тайны — именно это. Дай ей понять, что она важнее. Доверься — ей. Скажи — правду…

Я хлопал глазами, а он улыбался. Улыбался, хотя с полным правом мог бы меня убить. И я бы не пошевелился, сам помог это сделать. Меня осенило: она ведь могла разоблачить нас. Влюблённая баба. Влюблённая и ревнующая женщина может докопаться. Или рядом копнуть. Привлечь внимание тех, кого не стоит.

Она была умна — но куда в тот момент делся её ум? В ревность.

Пусть считает, что наши секреты с тобой — секрет полишинеля. Ты работаешь со мной, потому что Орден приказал тебе контролировать и шпионить.

Я помню, как я смеялся этой идее. «Скажи ей правду, — с милой улыбкой посоветовал мне он. — Скажи правду, иначе она всё перебаламутит. Скажи, что это секретное задание Ордена — у канцлера в шпионах. Изобрази долгие терзания и колебания, и в конце концов скажи, как будто бросаешься в омут… Гляди в пол. Медленно цеди слова. А потом посмотри на неё долгим и мучительным взглядом и произнеси: ведь ты меня не выдашь? Ты понимаешь, почему я молчал? Я должен молчать… Я работаю на Орден — но ты ведь знаешь, что… Замолчи на этом. И пусть непроговоренным рефреном, во взгляде, в жестах будет: мне трудно и я в опасности, любимая. Ты знаешь, что я в опасности в Ордене. И я вынужден…

Если всё сделаешь правильно — она поверит. И тебе же и обломится, — губы в иронической усмешке. — Она тебя — пожалеет. Вулканическая ночь, по крайней мере, тебе обеспечена».

Он оказался прав. Этот старых хитрец, проницательный, циничный и умный. Так оно и было.

Было.

А потом было откровение правдой — и Мустафар.

Что же. Возможно, я сам виновен в своей судьбе. Когда на неё — на тебя, моя жена, обрушилась правда — ты сломалась. Ты прилетела на Мустафар закатить мне истерику. Дикую женскую истерику под видом политики, Храма, детей. На самом деле ты была в ярости, в боли, не могла простить. Ты солгал мне, а я же твоя жена, сволочь. Ах, да. Ты была ещё и беременна. Был ребёнок. Ещё не рождённый ребёнок, который тоже был твоей заслугой. Ты решила рожать. Как героично…

И вот тогда, на Мустафаре, глядя в твоё лицо, я вдруг понял. Я увидел — то, что ожидает меня в будущей череде дней. Я смотрел в твои горячечные глаза, смотрел на горячие губы, которые говорили, кричали, говорили… Пламя Мустафара плясало в твоих зрачках — а я видел стену. Ты, такая обычная, такая женщина… Плюнуть на политику — я пойду, Анакин, с тобой. Оби-Ван нам поможет… у меня как будто щёлкнул переключатель. Я смотрел на тебя и пытался понять — что? Что было, что будет? Что говорит эта женщина, почему она мне мешает? Что она кричит о детях и об Оби-Ване? Чем её не устраивает Империя и то, что я сделал?

Кажется, её не устраиваю я.

А она — меня.

Наверно, это было у меня во взгляде. Холод. Отчуждение. Холод. Чуждость. Пустота.

Воистину, не Анакин — Тёмный лорд, страшилище, пугало, чёрная образина. Нелюдь перед ней. И уже не важно. Что она говорила и что несла. Республика, идеалы, дети, Храм, демократия, Оби-Ван. Её расширенные от ужаса глаза, когда она отшатнулась. Её в три раза обострившаяся истерика. Смотри, смотри, чудовище, знай, что ты чудовище, видишь в моих глазах, твоей любимой, матери твоего ребёнка — ужас? Смотри, тебя пробьёт, тебя должно пробить! Ты думал, что всё объяснишь, и я тебя пойму? Что будет у тебя империя и я? Я и император? Вы оба, которые мне солгали? Вот тебе, вот! Не будет! Признай, что был не прав, признай мою власть над собой, принадлежи мне, женщине, которая любит тебя, любит, любит!!!! Тебя, а не то чудовище!!! Выбирай, сейчас же — выбирай! Или я — или…

Я выбрал.

Я убил её. Сознательно и глядя в глаза. Никакого ребёнка, дорогая. И никакого доброго Анакина Скайуокера в карманном варианте. Есть тёмный лорд Дарт Вейдер. Он перешёл на Тёмную сторону. Он убил тебя. Он впервые за жизнь — стал свободным…

И хочет оставаться таким до конца.

— И я буду использовать свою жену, повелитель.

За каким бы она не скрывалась лицом.

Сначала сдавило грудь. Потом грунт обрушился на лицо. В ноздри. В глаза. В рот. Ни увидеть. Ни вдохнуть. Ни произвести звука. Ни сделать движения. Порода, до той поры мягкая, наваливалась сильней и сильней, спрессовывалась сама и спрессовывала того, кто находился под нею.

Смерть от удушья — минутное дело. Смерть от сдавливания землёй более продолжительна. Но она ему не грозила. Нечем дышать.

Вдох…

Это же мир Великой Силы. Здесь всё — самовнушение и обман. Хочешь — построй свой мир. Хочешь — измени этот. Были бы силы. А силы есть.

Силы у него были. Он пока не знал, откуда. Знал — чувствовал — ощущал. Не было времени размышлять. Он умирал. Растворялся. И потому рванул… внезапно пробкой вылетел на поверхность. Порода изумлённо причпокнулаему вслед. Сделала глотательный рефлекс. Нету. Он тяжело дышал на вершине горы, с налипшими кусками грунта, стряхивая осколки камней. Никакого дыхания, и воздуха нет, всё иллюзия, этот мир иллюзорен, его создали джедаи, ты здесь инороден, ты здесь шпион…