Дэвид Вебер - Война и честь (Война Хонор)

— Совершенно верно, — согласился Тейсман. — Я надеюсь — хотя надежды мои питаются скорее оптимизмом, чем логикой, — что Высокий Хребет санкционирует лишь минимальное увеличение расходов на флот. Обойтись без повышения бюджета вообще ему не позволит общественное мнение. И это тоже даст нам выигрыш во времени для укрепления обороноспособности.

— Боюсь, ты прав — насчет того, что оптимизм берет верх над логикой, — сказал Жискар. — Речь даже не о Высоком Хребте, не о том, получит ли он возможность действовать по своему усмотрению, а о том, сколько времени мы сможем продержать в неведении мантикорскую разведку, скрывая наши истинные возможности. Да, довольно долго нам удавалось водить их за нос, даже дольше, чем я надеялся, но теперь птичка вылетела, и они, зная, что мы их одурачили, будут землю носом рыть, чтобы узнать истину. И если это станет для их РУФ приоритетной задачей, даже некто вроде Юргенсена сможет составить более реалистичное представление о нашей реальной мощи.

— Знаю, — уронил Тейсман, — и рассчитываю лишь оттянуть этот момент. Наши кораблестроители постоянно ускоряют темпы работ. Шэннон, — он тепло улыбнулся Форейкер, — доложила, что ей удалось сократить график строительства новых кораблей класса “Темерер” на три месяца. Таким образом, нам надо удержать их от закладки новых корпусов на два-три стандартных года, и тогда, пожалуй, удастся если не опередить их по эффективной мощи флота, то, на худой конец, сравняться с ними. Но, — добавил он мрачным тоном, — заметьте, одновременно с периодом открывающихся возможностей нас ожидает период уязвимости. Первый период определяется тем, как долго мы сможем скрывать от манти рост нашего реального военного потенциала и удерживать их от совершения резких шагов по его нейтрализации. Период уязвимости — это период, в течении которого манти будут в состоянии его нейтрализовать. Самое опасное в подобной ситуации — это что существование угрозы порождает искушение одним махом закрыть это “окно уязвимости” с помощью активных и решительных действий. Искушение становится сильнее всякий раз, когда приходится разрабатывать план военных действий с манти в качестве вероятного противника.

— Если позволишь высказаться, Том, это очень опасное искушение, — сказал Турвиль тихим голосом, ошеломляюще действующим даже на самых близких друзей, ибо он резко контрастировал с его привычной “ковбойской” маской. — Особенно, поскольку уверен, что в глубине души большинства наших офицеров — да и прочих военных — живет желание вернуть манти накопившиеся долги.

— Я не только позволю, но и рад слышать это от тебя, — сказал Тейсман. — Уверяю тебя, я стараюсь никогда об этом не забывать и только радуюсь, когда мне об этом напоминают. Тем не менее, если реализуется худшая из возможностей и мы вернемся к активным боевым действиям против манти, думаю, нам всем следует признать, что наилучшей стратегией для нас станет наступательная. Сейчас, когда они, будем надеяться, не имеют реального представления о нашем военном потенциале, хорошо спланированная и осуществленная наступательная операция позволит нам по меньшей мере нейтрализовать их флот и, заставив их перейти к обороне, убедить, что переговоры с нами надо вести серьезно. Никому в правительстве — за исключением разве что государственного секретаря — даже в голову не придет предложить, чтобы мы пошли на такой риск в попытке поставить дипломатический процесс на нормальные рельсы. Разумеется, ничего такого я и не предлагаю. Я лишь указываю, что при разработке военных планов следует учесть преимущества мощной наступательной стратегии, а не ограничиваться чисто оборонительной.

— В конечном счете, лучшей обороной является наступление, — задумчиво произнес Жискар. — Чтобы добиться успеха, нам необходимо нейтрализовать и их флот, и их промышленную инфраструктуру. Если мы не сделаем этого, причем своевременно, нам, невзирая на все успехи Шэннон в Болтхоле, предстоит напороться на то же, на чем проиграла Эстер МакКвин. За исключением того, что при наличии кораблей нового типа продолжительный период противостояния обернется еще большим кровопролитием, чем тогда.

— Именно, — решительно согласился Тейсман. — Чтобы мечтать о возобновлении войны с манти, нужно быть идиотом. Конечно, если ничего другого не останется, я буду сражаться до победы, причем скорейшей. Я не отвергаю возможность применения стратегии более ориентированной на оборону, и Арно со своими людьми будут работать в Новом Октагоне и над ней тоже. Но если честно, на мой взгляд, любая оборонительная стратегия может быть только запасным вариантом. Вот почему я решил поговорить с вами тремя лично. Если дело дойдет до драки, тебе, Хавьер, и тебе, Лестер, предстоит командовать атакующими силами. Ну а работа Шэннон в Болтхоле, в свете всего изложенного, становится ещё более важной. Поэтому я хочу, чтобы вы хорошо понимали, чего именно добиваемся мы с президентом.

— Думаю, мы это поняли, — ответил Жискар. — Или, по крайней мере, поймем прежде, чем ты успеешь вернуться на планету. Что мне интересно, так додумаются ли до того же самого манти?

— Хотел бы я знать, — со вздохом сказал Тейсман. — И не меньше тебя. В каком-то смысле, я даже надеюсь, что додумаются. Может быть, тогда им хватит ума постараться избежать самого худшего. К сожалению, вряд ли на это можно рассчитывать.

— Итак, сенатор МакГвайр, что, на ваш взгляд, означает речь президента в плане изменения наших отношений с манти?

Когда из динамика помещенного над столом конференц-зала Нового Октагона голоэкрана раздался звучный голос Роланда Хеннемана, Томас Тейсман откинулся в своем кресле, установленном во главе огромного стола.

Почти четыре стандартных десятилетия Хеннеман прослужил в ныне несуществующем Комитете открытой информации. Начинал он, как все, составителем дикторских текстов, потом дорос до репортера. Как и все журналисты Народной Республики, Роланд проявлял в своих комментариях исключительную осторожность, но он был красив, обладал богатым баритоном и доверительной манерой изложения. Благодаря этому он вскоре выбился на более заметные роли и в последние пятнадцать стандартных лет существования Народной Республики вел самое популярное в столице ежедневное голографическое ток-шоу.

Однако Комитет открытой информации, повсеместно считавшийся не более чем пропагандистским рупором Госбезопасности, полностью дискредитировал себя в глазах граждан Республики. Ему не доверяли, более того — в нем видели один из символов диктатуры, и потому ликвидация пресловутого Комитета вошла в число приоритетных задач правительства Элоизы Причарт.