Кристиан Бэд - Дурак космического масштаба

Не знаю, вышло что-то или нет, но это было не трудно. Просто контакт или возникал, или терялся. Может, я не умел прикладывать усилий, или усилие требовалось какого-то другого, непривычного порядка? Но как нагрузку я его не ощущал. И мне показалось вдруг, что у меня получилось. Пришла уверенность, радость. Я изменил что-то. Серый шарик откликнулся…

Я открыл глаза и посмотрел на Влану: сероватое лицо, дыхание, заметное только аппаратам.

Глупое, неумелое животное!

На меня вдруг навалилась непонятная усталость. Не стоило разделять её с Вланой. Я осторожно поцеловал её и вышел.

— … только Беспамятным угодно такое самомнение, Аний. Ибо "Астаи э амоэ претопатротэ", что в приложении к современной ситуации я перевёл бы как "промедление подобно оскорблению". Тем более, пока ты разваливал здесь всё, что только можно было развалить, я нашёл нового союзника…

— Ты искренне полагаешь, что фон Айвин — новый союзник? — усмехнулся Локьё, откидываясь в кресле.

Бгоро Тауэнгибер с нервностью породистой лошади мерил шагами немаленькую, в общем-то каюту, но он был высок, порывист, и простора ему не хватало.

— Фон Айвин… — начал регент на возвышенных тонах.

— Проститутка, — с вежливой улыбкой осадил его эрцог. — Пользованная неоднократно и не только нами. Фон Айвин непоследователен и труслив. Невольным союзником он может быть, но не более того. За его спиной маячит военный министр, человек давно и безнаказанно продажный. Он уже сам не знает, кому служит. А ты, Бгоро, до этого времени даже с алайцами боялся связываться. И не представляешь, что значит иметь дело с людьми беспринципными и продажными в самой своей сути.

Регент застыл посреди кабинета. Эрцог добился того, чего хотел — спутал приоритеты. Теперь Бгоро нужно будет несколько часов накручивать себя по новой, чтобы снова поднять тему фон Айвина и возобновления военных действий. Но, эрцог не сомневался, он — накрутит.

Бгоро ещё пару секунд поторчал чёрной статуей посреди кабинета, потом дёрнул ушами и снова зарысил. На этот раз — к креслу. Разговор утомил его. Локьё не следил за тем, сколько нервной энергии вкладывал в слова, у него слишком болела голова.

Бгоро мысленно продолжал спор, но аргументов не находил.

Он выглядел излишне смуглым для доминанта. Кожа его была не просто коричневой от загара, она была черной. А лет пятьдесят назад эрцог знавал Бгоро жгучим, кудрявым брюнетом. Но теперь регент голову тщательно брил, а из-под черного пигмента пробивался нежный, золотистый тон. Тауингибер болезненно относился к нечистоте собственной крови. Ходили слухи, что он и волосы выпрямил, но скрывает это до поры, видимо, ожидая, когда хорошо знающие его сдохнут.

Локьё вздохнул и закашлялся. Завтра этот разговор, скорее всего, повторится. Регента невозможно убедить в чём-то, расходящимся с его собственным мнением. Он затыкается не за тем, чтобы обдумать чужие аргументы, но чтобы подобрать свои. Впрочем, Пфайфер, тот — вообще не слушает никого, кроме себя.

В висках заломило сильнее, и Локьё прикрыл глаза.

Дверь разъехалась, вошёл молодой помощник Домато.

— По вашему слову, мой лорд, — сказал он спокойно, понимая, что Тауэнгибер совершенно не в курсе взаимоотношений эрцога и свитских и не знает, что заходящие даже по приказу, никакого права голоса в кабинете Локье не имеют.

Значит, Домато послал Элиера прервать этот разговор. Эрцог сбросил ему медицинское заключение, присланное имперским капитаном, так и не успев прочесть. Домато прочел, и он озабочен.

— Извини, Бгоро, я должен на время отдать своё тело медицине, — сказал Локьё, поднимаясь.

— Я не претендую на тело, — скривился регент, но не встал, чтобы уйти. Задушить его, что ли?

Молодой врач тем временем готовил кресло для массажа головы. Потом стал зачем-то доставать совершенно ненужные сейчас медицинские инструменты. На Тауэнгибера он, казалось, не обращал никакого внимания, но регент вдруг заёрзал, глядя на блестящие железяки.

Эрцог тоже взглянул на руки Элиера и понял, что тот, манипулируя предметами на столе, вводит Бгоро в трансовое подчинение, пробуждая в нем детские эмоции, боязнь медицинских инструментов, ожидание боли и дискомфорта…

Регент нервно поднялся.

— Да, Аний, я позабыл, что процедура может помешать тебе… — он хотел съязвить, но еле слышное, как бы случайное, звяканье заставило его вздрогнуть и поспешно откланяться.

Эрцог с облегчением лёг в кресло.

— Что там Домато?

— Сначала — массаж, — возразил молодой врач.

Эрцог вздохнул и расслабил мышцы.

— Удавил бы… — пробормотал он, когда перед сомкнутыми веками всплыло лицо Бгоро.

— Вам можно сказаться больным, — Элиер упорно общался с эрцогом на "вы". — Я бы даже рекомендовал это. — Он прошёлся сильными руками от основания шеи вверх. — Вам нужно отдохнуть.

— Покой мне только снится, юноша… А Бгоро так и ждёт, чтобы я признал себя больной выжившей из ума развалиной, — беззлобно усмехнулся эрцог.

— Вы думаете, временное командование добавит ему уверенности в себе?

Эрцога пронзила боль. Пальцы Элиера, казалось, на долю секунды вошли в мозг.

— Извините, — сказал он тихо, и Локьё ощутил, что последнее напряжение уходит, а тело становится невозможно лёгким. У парня золотые руки. Как он сказал? Временное командование? Вряд ли Элиер выражал свои мысли…

— Так считает Домато?

— Главный врач считает, что вам необходим отдых.

— С какого конкретно года он мне не обходим, это не уточнялось? — пошутил эрцог.

С Элиером было легко разговаривать. Парень самостоятелен в суждениях, но безукоризненно вежлив. Домато растил его "под себя": он не любил ни тупости, ни разболтанности. Странно, но с молодым имперским капитанам Элиер сразу нашел общий язык. Или — НЕ странно?

— Скажи, а капитан Пайел понравился тебе?

— Да, — спокойно ответил Элиер. — Война его не испортила.

— А меня?

— Вы знали многое в жизни, он — ничего, кроме войны.

— Уклоняешься от оценок?

— Зачем сравнивать несопоставимое?

— Разумно. Ты сам-то видел, что он прислал?

— Вы настаиваете, чтобы я отвечал, мой лорд?

— К сожалению, про отдых мы с тобой только шутили.

— Да, я видел. Я согласен с главным врачом. Это информационная инфекция.

Эрцог не смог справиться с напряжением, и Элиер покачал головой:

— Я же предупреждал, что этот разговор не для сеанса массажа. Я делаю вам больно.