Евгений Войскунский - Очень далекий Тартесс (др. изд,)

– Конечно, это так, – сказал он. – Но груз, который я повезу, заслуживает особой заботы, а мой корабль почти не вооружен. Я бы предпочел, светозарный, сухой путь до Майнаки.

Миликон провел пальцем под носом Горгия.

– Сухой путь закрыт.

– Как же так? – растерянно спросил Горгий. – Мне говорили в Майнаке...

– Ты слишком разговорчив, грек. Я тебе втолковываю, что горная дорога закрыта гадирскими отрядами. Твой корабль будет набит оружием. Через пять дней ты отплывешь. – Миликон, крупно шагая по ступеням, вышел из бассейна, лег на сплетенное из камыша ложе. Закрыл глаза. Добавил зевая: – Я дам тебе знать, когда нужно. С Амбоном торговли не затевай. Не разрешай своим людям бродить по городу. И помалкивай о нашем разговоре. А теперь ступай.

Горгий накинул на мокрое тело гиматий. Завязывая сандалии, сказал:

– У меня пропал матрос...

Миликон открыл глаза, приподнялся на локте.

– Когда? Как зовут?

Выслушав рассказ об исчезновении Диомеда, сморщился, поковырял пальцем в ухе.

– Я узнаю, где твой матрос. Ступай.

* * *

– Аргантоний... Ну и придумали вы имя тартесскому царю.

Уж очень на римское похоже.

– А мы не придумали. О долголетнем царе Тартесса

Аргантоний, Серебряном человеке, есть прямые упоминания у

древних авторов.

– А про подхалимов-придворных тоже упоминали древние

авторы?

– Нет, мы их придумали.

– Оно и видно. Столь ранние времена – и такой

классический подхалимаж.

– Согласны, это может показаться странным. Но ведь в

Египте задолго до описываемых нами времен обожествляли

фараона.

– Так то Египет! А Тартесс, как вы сами говорите,

разбогател на торговле металлами. В таком городе должны

были заправлять купцы, а не аристократы.

– Наверное, купцы и заправляли. Но ведь могло случиться

так, что царь, все больше проникаясь сознанием

значительности своей особы и все более опираясь на военную

силу, со временем перестал с ними, купцами, считаться.

Вспомните Древний Рим: императорская власть покончила с

республиканским строем...

– Ясно. Сейчас вы расскажете, как Калигула въехал в

сенат верхом на лошади. Но не забывайте, что императорский

Рим – более поздняя эпоха, эпоха разложения

рабовладельческого общества.

– Правильно. Но обратили ли вы внимание, читатель, что

у нас царь Аргантоний разговаривает с придворными не на

тартесском, то есть не на иберийском, а на каком-то другом

языке?

– Да, это подметил Горгий.

– Ну так вот. Существует мнение, что правители Тартесса

были пришлыми элементами, чуждыми коренному иберийскому

населению. Мифологическая традиция называет тартесских

царей сынами Океана.

– Вы хотите сказать, они были выходцами из Атлантиды?

– Во всяком случае, в этом нет ничего невероятного.

Давайте поверим в существование Атлантиды, и тогда следует

признать, что ее царства находились на сравнительно

высокой ступени развития – это тоже мифологическая

традиция. Быть может, атланты как раз и находились на

ступени разложения рабовладельческого общества. И вот,

когда погибло последнее из этих царств, уцелевшие от

катастрофы сыны Океана...

– Принесли в Тартесс свои порядки?

– Может быть. Существует много легенд о пришлых

учителях древних народов. Но учителя могли быть разные, а

Тартесс весь окутан туманом легенд.

Людской поток вливался в каменную палату судилища. Шли бородачи ремесленники, юркие базарные торговцы, хриплоголосые матросы с тартесских кораблей. Шмыгали в толпе бродяги-оборванцы вороватого вида, прислушивались к разговорам, на них посматривали подозрительно; кого-то невзначай стукнули здоровенным кулаком по голове, он завопил во всю глотку.

Просторное судилище быстро наполнялось. Простой люд теснился в отведенной для него части палаты за нешироким бассейном. Стояли плотно, бок к боку, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть жреца Укруфа, судью, доверенного человека самого Павлидия. Про Укруфа в Тартессе говорили, что он помнит наизусть все шесть тысяч законов, не пьет вина и никогда но имел женщины.

Тощий, с ввалившимися щеками, с головы до ног в черном, сидел он в высоком кресле. Не было на Укруфе украшений, и даже сандалии его из потрескавшейся кожи не имели серебряных пряжек, точно это были сандалии не высокорожденного, а какого-нибудь полунищего цаплелова.

Над ним на возвышении пестрела яркими одеждами, посверкивала серебром знать. В первом ряду сидел Сапроний – голова надменно вздернута, руки уперты в жирные бока.

Укруф словно очнулся от дремоты – слабо махнул рукой. Тотчас трое стражников ввели из особых дверей в палату молодого человека. У него было бледное, заостренное книзу лицо, беспокойно бегающие глаза, копна жестких светлых волос. Стражники подтолкнули его, и он стал перед креслом Укруфа, выпростал руки из нарядного сине-белого гиматия, крепко провел ладонями по вискам, будто хотел вдавить их в лоб.

У жреца Укруфа голос был по-женски высок.

– Бог богов Нетон да поможет мне совершить правосудие, – произнес он нараспев вступительный стих. – Кто посягнет на величье Тартесса, иль усомнится в Сущности Сути, иль по-иному ущерб причинит государству, – будет сурово и скоро наказан согласно закону, все же именье злодея отпишут в казну, в Накопленье. – Он перевел дыхание и пропел на самой высокой ноте: – Суть же основ, как изрек Ослепительный, царь Аргантоний, да пребудет вечно...