Иван Граборов - Гончая свора
- Флойд. - заговорила она первой. - Я не хочу умирать, не увидев другой жизни и другого мира. Не узнав их. Я столько желаю увидеть...
Темно стало как ночью. Со снегом светили лишь вульжи да сарисы, наверное вырвавшиеся вперёд прочих орудий зла. Им не терпелось на пир.
- Адайн.
- Что?
- Пожалуйста, не подглядывай.
Цокот копыт, наступавших на горло, звон неумолимого металла и конское ржание, обжигающего спины, сейчас будто склонились над самыми их ушами, дразня и щекоча нервы перед последним аккордом. Живые стены смыкались на линии дороги.
Ярд, рывок и удар! Адайн взвизгнула и осела, слабея в коленях. Флойд, зажмурившись и падая вслед, только и успел, что ухватился за свою куртку здоровой рукой.
***
Ни зги не увидать. Альпийский карнавал, словно сейчас 21 декабря. Буран перемещал массы снега с места на место, совершенно не умоляя ни мелких, ни крупных кусочков тонких льдинок, откалывавшихся и уносившихся на расстояния десятков миль. Север, запад, восток или юг - от названий не было толку. Не в это время. Мир целиком застыл в состоянии вечной мерзлоты. Красный лист клисса, порой отрываемый с ветки, и тот поблёк под тяжеленным снегом.
Однако теплу, даже в погибшем мире, место всё же отыскалось.
- Флойд.
- Что?
- Мы, похоже, не умерли.
- С чего ты взяла? - всерьёз спросил он, до сих пор не оторвавшись от ворота.
- У меня мёрзнут ноги. - продрожали её губы. - И солнце опять в зените.
Они почти синхронно открыли глаза. Вьюга не стихла, коля по рукам и шее. Конные, мчавшиеся во весь опор, пропали, будто были развеяны ветром. Тьма, напротив, не пропала, став гуще, но свет, избирательно и тщательно просветивший ближайшие шесть ярдов пространства конусом фонарного столба, ниспадал на их макушки. На дороге, всего в пятидесяти-шестидесяти футах, дрались двое. Оба запачканные чужой кровью по самые шлема с опущенными забралами.
Финт, подскок, уворот, косой взмах, ответный пируэт - копейщик с альшпицом, посечённый в ногу, упал на спину и тогда воин чёрного креста, расставив над поверженным ноги, занёс меч для последнего укола сквозь Т-образную прорезь. Копейщик увернулся, дёрнувшись корпусом вправо, и левой латной перчаткой с размаху сбил шлем мечника, преклонившегося в финальном аккорде удара. Мечник, смахнув волосы с потного лба, отпрянул ровно на шаг.
За шлемом скрывался Флойд, но другой, не такой как настоящий, что взирал на поединок. Он был похож на того Флойда, что выслеживал танки в филиппинских джунглях, убивал отродий на перевале и совсем недавно забил ищейку. Этот Флойд, не сдерживавший ярость, был намерен убить вновь. Он будто дразнил настоящего Флойда своей силой.
Ударом латного сапога с острым носком мираж вышиб из лежачего весь дух. Тот скривился, не успев дотянутся до альшпица. Его шлем лже-Флойд, придавив грудь коленом и вынимая из правых ножен острый квилон, сдёрнул сам.
- Донован... - Флойд, стоящий рядом с Адайн, видел свою заветную цель и был не в силах противиться сладостному видению.
На частично выбритом черепе Донована виднелась татуировка: 'Братоубийца'. Кончик клинка задел её, когда пропорол нижнюю челюсть и вошёл вглубь по клинолом у гарды. Донован заверещал, затрясся, забил кулаками по рукам убийцы, едва не сбрасывая с себя груз девяноста килограмм, но движения его вдруг стали медленными, неуверенными и, остановив сопротивление, он раскинулся на окроплённом кровью снегу. А затем буря одним мощным дуновением смела их явленный образ, вьюгой распуская кристалики льдинок-тел и не оставив от бившихся даже следов.
- Наваждение, иллюзия. - сказала Адайн, растирая замёрзшую кожу и облизывая своим раздвоенным языком потрескавшиеся губы. - Нас подначивают, вертят нами, показывают желаемое, выдавая его за единственно мыслимое. Нельзя останавливаться. Это ни капли не было реально... - серые веки её дрожали, глотка иссохла. - Это враньё...
Флойд усомнился. Ничто против убийства Донована Саллерса в нём не запротестовало. Он искренне не находил это страшным, ведь находил естественным, логично объяснимым итогом своих желаний. Таким естественным в природе и простым, доступным способом саморегуляции жизни, желающей себя сохранить и преумножить. Влияние Валлура - он уже мысленно повторяется за ним. И слова, изрекаемые мертвецами... Как так вышло, что некто никем не виданный знает их лучше, чем они сами?
Клисс стал ближе, ярче, словно бы древу, раскачиваемому туда-сюда, удалось потеснить стихию. Дорога уводила вниз под какое-то подобие моста и они постоянно тонули в сугробах, поэтому охотница, часто проверяя не выпал ли болтающийся лук, повела напрямую. Конечности их совсем занемели. Кости, сгибаясь и разгибаясь, доводили до исступления посылаемыми в мозг импульсами. Такими, словно с ногтей частыми движениями хирургического скальпеля соскабливали эмаль. Через какое-то время кромка снега стала толстой, удалось заново принять вертикальное положение и двигаться быстрее. За полмили до крайней башни видения наслали снова. О них всех.
Шалтийский чармалл, разогнавшись с места до пятидесяти пяти миль в час, подпрыгнул вперёд от вышек на восемьдесят футов и волчком завращался вокруг своей оси, подобрав все десять трёхпалых лап. Что-то чёрное мелькнуло за ним. Флойд с Адайн уловили свист от оперения - стрела. Попав в шалтийского чармалла, она запуталась в его длиннющих перьях, не добравшись и до подшёрстки. Пока шалтийский чармалл падал, в него полетело ещё три стрелы: две так же запутались, а третья достала ушные плавники, сняв с них верхний слой кожи. Приземлившись с доворотом, рассвирепевшее чудище, будто играло в скоростные классики, сделало три малых прыжка влево, вправо и затем снова влево. Обоюдоострый кинжал, просвистевший по воздуху почти так же изящно, как 'голые' клинки Гартвига, вонзился шалтийскому чармаллу меж шести горизонтальных глаз и тот покатился кувырком. Этим, увы, не кончилось. Мираж Адайн напрыгнул на павшего зверя, начав фанатично резать его, тыкать стрелами и что-то кричать, до тех пор, пока абсурдность ситуации не превратилась в маниакальный сон, расплывчатый и убегающий. Затем целостность Адайн распалась и мираж поднял взор к небу.
Теперь они продолжали перебирать ногами в прочно поддерживаемом обоюдном молчании, как будто пред их лицами выворачивали худшие неудачи настоящей жизни, а не хорошо поставленные сцены, срежессированные кем-то находящимся за гранью доступного восприятия.
Для Аттвуда Гаррингтона иллюзией была выделена целая яхта, пускай и обшарпанная, но гордо выплывшая из-за границы видимости бури их окружавшей и морской, иллюзорной. Как и Адайн, в некотором смысле, он охотился. На что - ему не было важно. Они видели клады с золотом, чешуёй покрывшим дно кораллового рифа, видели невиданные, не существующие земли и никем не исследованные острова, полные опасностей. А ещё видели браконьеров Африки, Латинской Америки и Австралии, притаившихся у львиных прайдов. Видели, как Аттвуд Гаррингтон, вооружённый небольшим якорным крюком, подкрадывался к ним в момент пика охоты и безжалостно убивал. Кто бы мог подумать, что без крайней нужды их несколько странный руководитель безопасности, с жесточайшим кризисом среднего возраста, не тронул бы и блохи, но думал о подобном в отношении людей. Конечное видение было о том, как Аттвуд, всё в том же костюме под консервативный галстук, что-то провозглашал с представительной трибуны, отделанной под малахит. Слов они не разобрали, но увидели документ, что он весьма эмоционально потрясал на выступлении: 'Да здравствует новый мир'. Его слушали, ему аплодировали. То, что мираж показал после, миром было не назвать и от того лишь хуже сделалось самому Аттвуду.