Блистательные - Стивен Бакстер
Доло кивнул. — Как ни странно, Майкл Пул в некотором смысле затерялся во времени — говорят, что его последним поступком было намерение направить свой корабль в бесконечную сеть разветвленных червоточин, чтобы спасти человечество от вторжения из будущего. Возможно, он все еще где-то там, где бы он ни был. Вы, конечно, можете видеть, какой резонанс вызвала его история у этих оседлавших Скалу. Пул пожертвовал своей жизнью ради своего народа — и все же, ставши трансцендентным, он продолжает жить. Какой образец для подражания! — Он даже подмигнул Люке. — Иногда я думаю, что даже если бы мы смогли достичь состояния абсолютной чистоты, когда наши умы будут полностью очищены от истории человечества, даже тогда спонтанно начали бы прорастать такие убеждения. Но вы должны признать, что это хорошая история. — Его голос звучал на удивление мягко.
Люка был потрясен. — Но, сэр, мы, конечно, должны действовать, чтобы остановить этот отход от доктринальной приверженности. Эта новая вера коварна. Вы не должны молиться о личном спасении, важен вид. Если подобные вещи происходят по всему Фронту, возможно, нам следует подумать о более решительных шагах.
Глаза Доло сузились. — Вы говорите об иссечении.
В семинариях на протяжении тысячелетий ходили разговоры о происхождении религиозных импульсов, которые без конца терзали массы людей, находящихся под опекой Комиссии. Некоторые утверждали, что эти импульсы обусловлены особенностями человеческого мозга. Таким образом, возможно, характерное чувство единства с высшей сущностью возникало из-за временного разъединения внутри теменной доли, отделяющего обычное ощущение себя самого, контролируемого левой стороной этой области, от ощущения пространства и времени, контролируемого правой стороной. И, возможно, чувство благоговения и значимости возникало из-за сбоя в работе лимбической системы, глубокой и древней системы, отвечающей за эмоции. И так далее. Если бы мистический опыт был просто симптомом сбоя в работе мозга — например, эпилептического припадка, — то этот сбой можно было бы устранить, а симптомы подавить. И, если немного поработать с геномом, такие дефекты могли бы быть устранены у всех последующих поколений.
— Будущее без богов, — сказал Люка. — Как это было бы чудесно.
Доло кивнул. — Но если бы вам сделали такое иссечение и вы стояли под аркой имен, смогли бы вы оценить ее значение? Смогли бы вы понять, прочувствовать это так, как тогда? О да, я наблюдал за вами. Возможно, эти аспекты нашего мозга, наше сознание, эволюционировали с определенной целью. Иначе зачем бы они существовали?
Люка не нашелся, что ответить. И снова он был потрясен.
— В любом случае, — сказал Доло, возвращаясь к ортодоксии, — вмешательство в эволюцию человека — или даже пассивное допущение этого — само по себе противоречит доктринам Друза. Мы выиграем эту войну как люди или не выиграем вовсе — и мы нарушим это правило на свой страх и риск. Мы сохранили единство, несмотря на расстояния в десятки тысяч световых лет и невообразимо огромное население, потому что все мы одинаковы. Хотя это не значит, что эволюция сама по себе не уводит человечество в сторону от нормы, которую, возможно, признавал сам Хама Друз.
— Комиссар?
— Что ж, оглянитесь вокруг. Большинство из этих солдат — дети — очевидно, как могло быть иначе? И безжалостный отбор на войне работает на формирование нового типа людей, лучше подготовленных к бою. В конце концов, выжившие в боях — это те, кто продолжает размножаться. Их потомки уже сейчас крепкие, гибкие, уверенные в себе на трехмерной арене с низкой или нулевой гравитацией. Кое-какие исследования даже предполагают, что их глаза приспосабливаются к напряжению трехмерного боя — например, некоторые из них могут определять скорость, воспринимая едва заметные доплеровские изменения в цветах приближающихся или удаляющихся объектов. Подумайте, какое преимущество это дало бы на поле боя! Еще несколько тысяч лет, и, возможно, мы не узнаем солдат, которые сражаются за всех нас.
— Кажется, я теряю ориентацию, — честно признался Люка.
Доло похлопал его по плечу. — Нет. Вы просто учитесь, вот и все.
— И что вы узнали о моих солдатах? — Тиил присоединилась к ним на маленькой сцене, и солдаты начали выстраиваться перед ними в шеренги.
Люка научился быть честным с ней. — Я нахожу их… странными.
— Странными?
— Они все катались на Скале, да?
— Большинство их.
— Значит, они видели, как гибли их товарищи. Они знают, что их снова отправят туда, где им придется столкнуться с тем же ужасом. И все же, здесь и сейчас, они смеются.
Тиил подумала над этим и осторожно ответила: — Вдали от Фронта не принято говорить о том, что там происходит. Это как бы секрет. Вы видели нечто, выходящее за рамки обычного человеческого опыта. Если вы показываете свой страх или даже признаетесь в нем самому себе, то вы допускаете утечку информации между этой, нормальной человеческой жизнью и тем, что находится снаружи. Вы впускаете это внутрь. И если это произойдет, нигде не будет безопасно. Вы понимаете?
Он наблюдал за ее лицом; на лбу у нее выступил пот, следы астероидной грязи. — Вы так себя чувствуете?
— Я стараюсь ничего не чувствовать, — сказала она.
Люка оглядел купол. — А это место такое убогое. — Он почувствовал что-то вроде праведного гнева и подбодрил его в себе, надеясь произвести впечатление на Тиил. — Если эти люди готовы умереть за экспансию, у них должен быть хоть какой-то комфорт.
Доло покачал головой. — Вы опять не понимаете, начинающий. Подумайте о жизни солдата. Это ограниченное существование: моменты рождения и роста, товарищества, решимости, изоляции — и, наконец, после краткости света, почти неизбежное завершение в боли и смерти. Они должны знать, что борются за что-то лучшее. И поэтому они должны видеть, что настоящее несовершенно. Солдаты должны жить в вечном настоящем, полном нищеты и тяжелого труда, чтобы их можно было убедить, что мы