Наталья Игнатова - Бастард фон Нарбэ
Последние сомнения развеяло письмо со «Святого Зигфрида», уведомлявшее, что отец Март Плиекти переведен из ОАГ «Бальмунг» в разведку. Это давало свободу перемещений и свободу действий, обещало всю возможную помощь и поддержку со стороны всех орденов. И означало, что в ордене не знают, что сталось с Аристо. Март должен был найти его. А помощи и поддержки орденов в этом случае следовало избегать.
— Лукас сюда летел, — сказал Март, прочитав письмо. — По делу, которое касается только аристократов. Андре, ты аристократ, скажи, что ему могло быть нужно на Малаке?
Что могло быть нужно на Малаке Первому Рыцарю? Зачем он летел сюда тайно, под чужим именем, под строгим контролем, и, все-таки, один? Дэвид предположил, что Лукас сбежал, как только представился случай, Март не мог в такое поверить, Андре был убежден, что Лукас не сбежал бы ни при каких обстоятельствах. Независимо от того, что ожидало его на Малаке. При этом Андре признавал, что Дэвид прав в своем недоверии к оправдательному решению Собора.
Картинка складывалась довольно-таки неприглядная: церковь, пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре, официально признавала Аристо героем, а неофициально… Что? Зачем его отправили сюда? Что есть на Малаке такого, что можно связать с Лукасом фон Нарбэ, Первым Рыцарем… или негласным преступником?
Андре вспоминал и одну за другой отметал предполагаемые цели, пока их не осталось две. Резиденция семьи фон Нарбэ. И «Ксиласкар».
— Что ему могло понадобиться в «Ксиласкаре»? — спросил Март.
Бывают вопросы, на которые не хочется отвечать.
— Там работают с аристократами. — Андре постарался, чтобы голос прозвучал обыденно, лучше даже скучающе. — Вносят изменения в геном, ищут новые пути развития. Составляют программы, корректирующие психику…
— Но Лукас не аристократ. Не… не полностью, — в голосе Марта сомнения мешались с надеждой. — Разве его можно… корректировать? Он же свободен? Ведь нельзя же… импринтинг, он ведь возможен только с ребенком? Андре?
— Считалось, что так. Но почему не попробовать что-то новое?
Тем более что материал все равно бракованный. Его не жалко. Он уникален, но с некоторых пор от этой уникальности больше проблем, чем пользы. В «Ксиласкаре» за последние три месяца разработано несколько новых программ импринтинга. Андре знал об этом, несмотря на опалу и положение персоны нон грата. Аристократы — все аристократы, не только дю Гарвеи, — старались быть в курсе происходящего в институте, ведь тамошние дела могли коснуться их в любой момент.
— Вот как, — Март мрачно уставился в окно, на радостный, яркий день. — Ненавижу их. Всех.
По-своему, он был прав. «Их всех» стоило ненавидеть. У Андре как раз это с некоторых пор получалось лучше всего. Освобождение от импринтинга прививает такой взгляд на мир, при котором ненависть кажется наиболее здравым подходом. Но не следовало забывать, что «они» пытались спасти Лукаса.
— А о том, что ты, например, предпочел бы смерть такому спасению, забывать следует?
За девять месяцев, прошедших со времен Баронств, Март стал заметно взрослее, и это хорошо. Но его романтичность, так глубоко тронувшая Андре когда-то, в прошлой жизни, пряталась сейчас за цинизмом и злостью. И это было плохо. Лукас давал Марту возможность оставаться романтиком. Не потому, что защищал, — куда уж там, это Март изо всех сил старался защищать его от мирской реальности, — а потому что сам был таким. На собственном примере доказывал, что нужно верить в себя и людей, и полагаться на волю Господа.
Что ж. Теперь Лукас собственным примером убедил Марта в обратном. Верить нельзя никому, а Господь отворачивается даже от самых преданных своих детей. Может, он и нашел бы возражения, ведь летел же в «Ксиласкар», не спорил с приказом, не пытался спастись. Значит, считал, что все правильно. Значит, сумел бы и Марту объяснить, почему все правильно.
И самому Андре.
— Если где и знают о Лукасе, кроме монастыря, так это в институте.
Андре думал о том, что никакие объяснения не доказали бы ему правильности добровольного рабства. Спор, начавшийся еще в Баронствах, — спор о том, кто более свободен, тот, на кого надели рабский ошейник, или тот, кто надел его на себя сам, — получил продолжение неожиданное и страшное. Каким, в случае Лукаса, должен был стать тест на успешность импринтинга? Аристократы убивали своих названных братьев и сестер. Кого пришлось бы убить Аристо?
Март очень вовремя оказался у всех на виду, попал на первые строчки в новостях, стал одной из главных тем на несколько месяцев. Март не станет пробным камнем, он теперь слишком заметен. И вряд ли это совпадение. Церковь спасала Лукаса, спасала Марта. Спасала себя. От Лукаса.
В поднявшейся вокруг убийства Чедаша идеологической шумихе, Второй рыцарь обставил Первого. Лукаса видели только избранные, и избранных было немного. Зато Март — вот он, на обложках журналов, на плакатах, календарях и постерах. Его портреты висели теперь в девичьих спальнях, а его гафла, утратив собственное название, стала в умах множества мальчишек «гафлой отца Марта», модельки истребителя раскупались с такой же скоростью, как плакаты, постеры и календари. Церковь умела зарабатывать деньги.
— Андре? — Март смотрел в упор. Все еще злой, но теперь к злости примешивалось любопытство. — Чему ты улыбаешься?
— Думаю о тебе.
Вот он итог долгих, сложных раздумий. Все равно все свелось к Марту. Который немедленно вспыхнул и зарычал:
— Нам нужно думать, как попасть в институт, где получить информацию. Может, от меня будет, наконец, польза?
Ну да. Польза в его понимании — это его пси-способности, уникальный талант, позволяющий воспроизвести любое псионическое свойство от телепатии до ясновидения. А то, что это смертельный риск, Март во внимание не принимает. Не тогда, когда речь идет о Лукасе. Стоило усилий убедить его в том, что поиск с помощью прорицания не имеет смысла. Риск в качестве аргумента Андре даже не пробовал приводить, ссылался на нецелесообразность. В прошлый раз, Март, в поисках Лукаса, просто полетел туда, куда вело чутье. Он пережил прорицательский транс, но что бы он делал, если б чутье привело его, например, под выстрелы пиратского вендара?
Действовать наугад нельзя, это Март и сам понимал. Но ему нужно было действовать. Хоть как-то.
Его статус, его известность, открывали закрытые двери. Его самоуверенность — напускная, заимствованная, Лукасовская, — открывала даже те двери, которые были заперты на крепкие замки. Только Марту этого было недостаточно. Он еще слишком молодой, чтобы оценить, насколько лучше, когда двери открыты. И он всегда будет рыцарем-пилотом. Скрупулезный сбор данных, распутывание ниточек, поиск крох информации — Март участвует во всем этом, но не может относиться как к важному и нужному делу. Пилоту нужна цель и боевая задача.