Генри Каттнер - Долина Пламени (Сборник)

Возможно, изобретение Макнея сможет отсрочить день погрома. Возможно, нет. Но даже если этот день настанет, лыски все равно останутся. В подполье, прячась, преследуемые, они все же должны выжить. И, может быть, именно у Бродячих Псов им можно будет найти самое безопасное убежище. Ведь теперь у них там есть свой человек..

«Может быть, все правильно, — думал Линк, обнимая Кэсси и ребенка. — Когда-то мое место было здесь. Теперь — нет. Я уже никогда не буду счастлив, живя, как прежде. Я знаю слишком много… Но я, похоже, являюсь связующим звеном между городской жизнью и потаенной жизнью беженцев. Может, в один прекрасный день это звено нам понадобится». Он подумал о том, что по-английски слово «звено» — «линк» — звучит так же, как его имя, и улыбнулся.

В отдалении послышались раскатистые голоса, поющие песню: это мужчины племени возвращались с дневной охоты. Он был слегка удивлен, осознав, что не испытывает к ним прежнего глубокого, неосознанного недоверия. Вдруг он понял, что теперь знает их так, как они сами никогда не смогут узнать себя; за прошедшие месяцы он постиг очень многое, чтобы оценить это знание. Бродячие Псы, как он понимал сейчас, не были просто недовольными или неприспособленными к цивилизации людьми. Они были потомками тех американцев, тех искателей приключений, что первыми оставили Старый Свет и отправились на поиски Нового. В этих людях кипела кровь первопроходцев. Бродячие Псы сейчас были кочевниками, лесными жителями, это так; вообще же они были воинами — всегда, как и первые американцы. Стойкий, закаленный народ, который — кто знает? — может, когда-нибудь вновь даст убежище угнетенным и преследуемым.

Все громче доносилась из-за деревьев песня. Вел ее рокочущий бас Джесса Джеймса Хартвелла.

Снова наступила ночь. Я лежал, глядя вверх на холодно сверкающие звезды, и чувствовал, как мое сознание проваливается в бескрайнюю пустоту бесконечности.

Мне казалось, что мой разум совершенно ясен.

Я уже много времени лежал здесь, не двигаясь, глядя на звезды. Снегопад прекратился какое-то время назад, и лунный свет блестел на синеватых сугробах.

Не было смысла ждать дальше. Я потянулся к поясу, вытащил свой нож, приложил острие к левому запястью, но подумал, что это может слишком затянуться. Существуют места, где тело более уязвимо, и все может произойти гораздо быстрее.

Но я слишком устал, чтобы двигаться. Через мгновение я проведу ножом по запястью — нажав посильнее. И все будет кончено, поскольку ждать спасения уже нет никакого смысла; я слеп, глух и нем — здесь, за горной грядой. Жизнь, казалось, полностью покинула мир. Крошечные искорки светящегося тепла, которыми обладают даже насекомые, странный пульс жизни, захлестывающий вселенную, подобно приливам и отливам, исходящий, возможно, от существующих везде микроорганизмов, — даже эти свет и тепло исчезли. Казалось, моя душа иссушена до конца, что в ней ничего не осталось.

Должно быть, я бессознательно послал мысль с просьбой о помощи, поскольку услышал вдруг ответ. Я чуть не закричал, не сообразив сразу, что отклик этот пришел из моей же памяти, благодаря какому-то воспоминанию, вызванному ассоциациями.

Ты один из нас, — так прозвучала мысль.

Зачем мне вспоминать это? Это напоминало мне о Хобсоне. О Хобсоне и Нищих в Бархате. Ибо изобретение Макнея не решило проблему, как надеялись.

Следующая битва этой войны произошла в Секвойе.

Стоит ли вспоминать?

Холодная сталь лезвия ножа была прижата к запястью. Умереть можно очень просто. Куда проще, чем продолжать жить — слепым, глухим, в полнейшем одиночестве.

Ты один из нас, — снова прозвучала мысль.

И мой разум отправился назад, в ясное утро, в городок возле старой канадской границы, к холодному воздуху, остро пахнущему соснами, к размеренному стуку мужских шагов по Редвуд-стрит, — это было сто лет назад.

Это было то же самое, что наступить на змею. Гадина, спрятавшаяся в молодой зеленой траве, начинает извиваться под ногой, поворачивается и наносит ядовитый укус. Однако мысль принадлежала не пресмыкающемуся или другому зверю; только человек был способен на такую злобность, являющуюся, в сущности, интеллектуальным извращением.

Темное лицо Буркхальтера не изменилось, легкий его шаг остался прежним. Но его разум сразу отступил от этой слепой злобы и был настороже и в готовности, а лыски всюду в деревне сделали незаметную паузу в работе или беседе, и их мысли коснулись разума Буркхальтера.

Ни один обычный человек этого не заметил.

В ярком утреннем солнечном свете Редвуд-стрит весело и дружелюбно изгибалась перед Буркхальтером. Но он ощутил над ней порыв беспокойства — все тот же холодный, опасный ветер, который много дней чувствовал каждый телепат в Секвойе. Впереди виднелось несколько ранних покупателей, детишки шли в школу, группа людей собралась у парикмахерской; среди них был врач из больницы.

Где он?

Ответ пришел быстро:

Не могу определить местонахождение. Рядом с тобой, однако…

Кто-то — женщина, судя по обертону ее мысли, — послал сообщение с оттенком эмоционального смятения, почти истерическое:

Это один из пациентов больницы…

Моментально мысли других, содержащие тепло дружеского участия и утешения, ободряюще сомкнулись вокруг нее. Даже Буркхальтер нашел время направить ясную мысль единства. Среди других он узнал спокойную, авторитетную личность Дьюка Хита, врача-священника из лысок, с ее тонкими психологическими оттенками, доступными восприятию только другого телепата.

Это Селфридж, — сообщил Хит женщине; остальные лыски слушали. Просто он напился. Думаю, я ближе всех, Буркхальтер. Иду.

Над головой Буркхальтера, поворачивая, пролетел вертолет; за ним покачивались грузовые планеры, поддерживаемые гидростабилизаторами. Он проплыл над западной горной грядой и скрылся в направлении Тихого океана. Когда затихло его жужжание, Буркхальтер расслышал приглушенный гул водопада на севере долины. Он живо представил белую пену, низвергающуюся со скалы, склоны гор вокруг городка, поросшие соснами, елями и секвойями, далекий шум перерабатывающих древесину станков. Он сосредоточился на этих чистых, знакомых вещах, чтобы избавиться от отвратительной мерзости, попадавшей в его мозг с мыслями Селфриджа. Восприимчивость и чувствительность существуют у лысок рука об руку, и Буркхальтер не раз удивлялся, как удается Дьюку Хиту сохранять душевное равновесие, работая с психически больными пациентами. Раса лысок появилась слишком рано; они не были агрессивными, однако за выживание их расы нужно было бороться.