Борис Георгиев - Третий берег Стикса (трилогия)

— И что там случилось? — прихорашиваясь перед малюсеньким зеркалом, вделанным в стенной шкаф, равнодушно спросила Ирина Волкова, понятия не имея, о каком комитете речь.

Приёмная Зала Круглого Стола не уступала размерами залу, поэтому всегда казалась пустой. Трудно понять, почему архитектор позволил себе такую расточительность в поселении, где давным-давно был негласно принят принцип разумной достаточности. Тяга к роскоши во Внешнем Сообществе не поощрялась общественным мнением, излишества считались дурным тоном, хотя никаких административных ограничений на роскошь и не существовало даже в те времена, когда они имели какой-то смысл. И всё же, архитектор, находившийся, надо полагать, под влиянием подсознательного стереотипа, отвёл для приёмной органа верховной власти Сообщества помещение избыточной площади. Тяга неизвестного архитектора к излишествам не отразилась на оформлении интерьера — никакой мебели кроме столика (за ним обычно помещался сонный охранник со своим верным терминалом), и нескольких кресел там не было. Рисунок дешёвых нанодиодных телеобоев мог бы, конечно, компенсировать бедность обстановки, если бы кто-нибудь дал себе труд об этом позаботиться, но уже более полутора десятков лет прошло с той поры, как телеобои окончательно вышли из моды. Старый рисунок надоел, его стёрли из памяти рум-контроллера, а новый придумать как-то не удосужились. Поэтому нетерпеливому посетителю, утомлённому видом пустых кремовых стен, оставалось развлекать себя созерцанием единственного элемента телеотделки, оставленного в активном состоянии — синих цифр стенных часов. В начале века часы эти могли показаться диковинкой какому-нибудь провинциалу-землянину, поскольку цифры более всего напоминали граффити, вышедшее из-под кисти маляра, не слишком полагавшегося на твёрдость рук и по этой причине прибегшего к древнейшему помощнику всех маляров — трафарету. Но граждане Внешнего Сообщества не какой-нибудь царь Валтасар, — и не такие чудеса видали. Исчезновение и появление надписей на стенах могло занять в конце двадцать первого века разве только разменявшего свой второй марсианский год жителя селения Радужное.

И всё же, утром четырнадцатого числа первого весеннего марсианского месяца единственная посетительница приёмной поглядывала на синие цифры так часто, будто ожидала с минуты на минуту, что они нальются кровью и сложатся в какой-нибудь современный аналог устаревшего ныне афоризма «мене, текел, фарес». Кроме аляповатого прибора для измерения времени вниманием женщины попеременно завладевали обе двери (вход и выход), но к вящей радости охранника этим признаки беспокойства в её поведении и ограничивались. Сидела женщина чинно, сложив руки на коленях, в зал не рвалась, не дралась, стол не опрокидывала и не сбрасывала с него терминал. Неопределённые опасения, возникшие у охранника в тот момент, когда посетительница появилась на пороге, рассеялись сразу же — она заговорила приветливо, выражение мрачной решимости исчезло с её лица. «Почудилось! — решил охранник, — Баба как баба. Симпатичная даже». По правде сказать, стража дверей в тот момент больше всего беспокоил заплывающий глаз и (в меньшей степени) необходимость поставить на место стол до появления начальства и водрузить на него сброшенный терминал, который, слава небу, уцелел. «Проклятый яйцеголовый долдон, — злился, двигая свой маленький столик, защитник Зала Круглого Стола, — и надо же было, чтоб прямо по косточке. Хорошо, что не в глаз. И начальничек тоже хорош. Сначала — никого не впускай. А потом… Хрен его поймёшь — начальничка. Вроде свой мужик, но замашки всё равно стервозные. Летун, туда его эскадрилью в хвост. Одно слово… нет, так я кабель выдерну. Полегче». Охранник поднял терминал бережно, почти нежно. Электронику уважал. Пробовал даже после защиты диплома податься работать к Лэннингу, но оказалось — там тоже жить не дадут учёбой. «Нудота — просидеть три года в институте, потом год промаяться с этим дипломом, только подумал — жизнь начинается! — тут опять… Пожалте бриться. Ну, с дипломом можно и к инженерам. Попробовал, и что? Опять нудота. Каждый день одно и то же, с утра до вечера — зачем? Ведь в итоге всё равно скукота ночная. И ребята разбрелись как-то. Даже Ватанабе — самый отпетый! — на тебе. Через два года качеэса отхватил и теперь киберам на Весте мозги парит. Начальник, его мать!» Огорчённый размышлениями страж водрузил терминал на стол, строго глянул на посетительницу, — нет сидит себе, только на часы зыркает, — протёр рукавом верхнюю панель и со вздохом удовлетворения расположился в кресле: «Раз всё тихо, можно немножко…» — оглянулся украдкой на дверь зала и только убедившись, что времени до конца заседания предостаточно, сделал то, о чём мечтал всё утро: вызвал на экран старого друга — «Микеля». Уж он-то никогда не подводил и не подведёт. Как только ни издевались над Клодом в детстве за безобидное, в общем-то, увлечение! Рисовать — такая глупость… И позже, в институте… все причём, даже Ватанабе. И сам себя юный Клод ненавидел за эту слабость. Ненавидел и презирал, но время шло, слабость не становилась слабее, и как-то так вышло, что ничего в жизни кроме неё не осталось. Остальное — зола. Есть только осточертевший стол, осточертевшая дверь, осточертевшие, ничего не понимающие учёные идиоты, которые шныряют мимо стола туда-сюда, и настоящий, огненный, кобальтовый, охряный мир размером десять дюймов на пятнадцать. И дружище «Микель». «Всё. Есть целых полчаса».

Грохнула, распахнувшись, дверь. Рэтклифф. Лицо напряжённое, губы — ниткой. Охранник заметался, погасил экран, но его начальнику было не до того, чтобы через плечо заглядывать.

— Эй, как вас… Клод! Закончится заседание… — Рэтклифф подозрительно покосился на посетительницу. Та бормотала что-то, губами шевелила. Начальник службы безопасности понизил голос: — Клод, когда закончится совещание, сдадите пост сменщику и прибудете…

Остальное было сказано шёпотом на ухо. Добившись от подчинённого понимания, Рэтклифф сухо кивнул и вышел на прямых ногах. Анна Волкова проводила его взглядом и спросила тихо:

— Ты уверен, что нужно было его отпустить?

— Да, — шепнул ей невидимый суфлёр. — Не отвлекайся, Анютка. Этот ничего не знает, его используют. Больше никто не вышел?

— Нет, — ответила Аня, приглядываясь к охраннику: «Опять что-то там делает за своим терминалом. Чем они целыми днями вообще занимаются, эти бездельники?»

— Хорошо. Я уже близко. Продержись.