Денис Ватутин - Конец легенды

Покоритесь Великому Благу — и вы станете его атомами, испытаете Вечное и Великое Счастье! Сейчас вы — его Болезнь! Излечитесь! Счастье ждет вас всех!..

Тут раздался глухой звон и нестерпимый свист! Уши резануло, как спицей, и что-то теплое потекло по моей шее…

— Да… — прошептал я. — Смерть так прекрасна… Счастье… Покой…

— Не время сейчас, — услышал я предостерегающий тихий, но твердый голос Ирины, и на сердце у меня потеплело…

— А чтобы ничто мне не мешало, — пробубнил Крис-Посейдон, как тогда в долине, — я уничтожу этот Город руками самих людей. Заодно сэкономлю массу энергии для пробуждения Древнейших… Это будет и справедливо и рационально…

Казалось, он бормочет во сне.

— Справедливо? — переспросил я.

— Гармонично, — поправился Потидан. — Неправильность сущего уничтожает сущее… Логично и последовательно…

— Что ты собираешься делать?

— Как я и обещал в самом начале, — голосом переводчика-любителя продолжало это Нечто, — я дал уже команду шаттлу «Пантеона» выпустить сюда весь свой ядерный запас: его немного, но должно хватить — примерно я рассчитал… Много энергии не бывает…

— По-моему, — сказал я, стиснув зубы, — никакой ты не Древнейший, а обыкновенный психопат и маньяк…

— С твоей точки зрения — возможно. — Цветные линии вспыхнули ярким светом, и тьма сверху рассеялась. — Смотри…

Я увидел небольшое окно света и тут же понял, что светлым оно казалось только на фоне чернильного мрака. Над головой зияло усыпанное звездами фиолетово-сизое небо, чуть подернутое дымкой марсианских облаков, и растущую на его фоне белесую точку.

Вскоре она превратилась в военный шаттл гораздо больших размеров, чем пассажирский, с вытянутыми стрелами треугольных крыльев, оттопыренными стабилизаторами и скошенным птичьим носом. Наконец-то я увидел его…

Из-за ощущения экрана в темном кинозале было впечатление иллюзорности происходящего, за что и цеплялась моя бледная надежда в колодце обреченности.

Вот симметрично под крыльями крейсера вспыхнули огоньки голубовато-оранжевого пламени, и от крыльев оторвались блестящие иглы ракет… Они полетели вниз, на меня, а крейсер, полыхнув дюзами маршевого двигателя, задрал нос кверху и исчез за кадром…

Мучительно долго летели ракеты… Медленно, словно хищник, подкрадывающийся к добыче. Пламя их сопел создавало вокруг них сияющий ореол, и, наверное, горел воздух от трения на самом кончике — словно летела горящая спичка…

Черт, как медленно, словно во сне… в кошмаре… Я задыхаюсь… Я жду чуда… Отшельник! Сатана!!! Что же вы медлите?! Почему все молчат??! Я хочу проснуться, пытаюсь ущипнуть себя… Потом — яркая вспышка! Солнце резко закатилось за горизонт, оставляя за собой пылающий прощальный росчерк… Падают на землю горящие острова Дома Древних… Дрожит и гудит каменное дно кратера… Кувыркаются и плавятся глыбы камней, вспыхивают деревья и дома… ВСЕ… Это финал… Та самая развязка, о которой сказала мне моя любовь…

Последнее, что я увидел, — это невысокую глыбу черного базальта с высеченной в нем фигурой Ирины… Складывалось впечатление, что она пыталась выбраться из обломка скалы, но так и окаменела…

Тьма и пустота… Я устал умирать… я устал… Я выдохся совсем…

Оказывается, я зажмурил глаза. Когда я медленно открыл веки, в глаза ударил свет старой лампы с эбонитовым абажуром. Я сидел за ореховым бюро с черными точками прожженной полировки. В одной руке у меня был дымящийся паяльник, а в другой я держал плату детекторного приемника. Распай остывал. Я отложил плату в сторону, открыл старый картонный спичечный коробок и поддел пинцетом светодиод.

— Мне эта сказка не нравится, — капризно сказала девочка с косичками, в синем платьице в белую клетку, не доходившем ей до колена, на котором темным пятном бриллиантовой зеленки была замазана утренняя ссадина.

Она сидела на железном стуле с сиденьем и спинкой красного дерматина. В руках у нее в разворошенной фольге был шоколадный батончик, и на левой щеке красовались разводы шоколада. Две платиновые косички, веснушки и два расстроенных голубых глаза.

— А это и не сказка вовсе, — ответил я, с тихим шипением окунув паяльник в янтарь канифоли. — Это чистая правда.

— А правда бывает грязная? — спросила девочка.

Я тяжело вздохнул.

— Вообще не бывает, — ответил я, наморщив лоб. — Но иногда всякие глупые и плохие люди ее пачкают, и она превращается в ложь.

— А ложь — это не правда?

— Да, — ответил я, — а ты почему не спишь до сих пор? Ребенок-цыпленок? Иди щеку от шоколада отмой и в постель… Где мама?..

«А где я?» — пронеслось в моей голове. И тут в том месте, где пронеслась эта мысль, ярче всех ламп вспыхнула другая: он ошибается! Посейдон ошибся! Он сам подсказал мне решение! Древний уставший сгусток пространства-времени! И никакой он не повелитель Вселенных, если допускает такие ошибки!

Я был мертв — не знаю почему, но в этом я не сомневался… Совсем не так мертв, как в больнице «Зеркала-13»… Я ничего не чувствовал… Я свободно парил во тьме… И это совершенно меня не пугало — напротив, это развязывало мне руки… Я ошибался… Я тоже ошибался в своем эгоизме и одиночестве! Я сравнивал Марс и Землю… Называл Марс кривым зеркалом нашей истории… Я… Образованный человек… Какой стыд… Зеркало — в зеркале каждый видит то, что хочет видеть! В этом-то и первая ошибка Посейдона! Люди имеют одинаковый потенциал — они сами лишь зеркала, изначально не созданные для созидания или разрушения! Накопление ошибок ведет к качественным переменам, а не количественным! Думал меня на этом провести! Древнейший! Ха — как бы не так, дорогой дядюшка. Мы еще посмотрим, кто станцует джигу[99]!!!

Внезапно я почувствовал в себе тысячу бормочущих, стенающих, кричащих голосов. Мысленно я начал проводить к ним линии различных цветов, тончайших оттенков. Наконец я четко слышал почти каждого. У кого-то пришлось немного отобрать сияния, кому-то прибавить, и я вдруг ощутил себя маленькой частью чего-то большого и целого! Вот что имел в виду Юнг! Вернадский! Теперь я все понял окончательно! Прекрасно!

— Прекрасно! — произнес тысячеголосый хор.

Я чувствовал буквально всех — от самого последнего приятеля до совершенно чужих, посторонних людей, разных национальностей и оттенков кожи. Каждый из них вплетался в замысловатый плетеный узор, в котором я, к своему величайшему облегчению, не заметил ни малейшего сходства с Крисом! Наедается энергией ядерного распада, сволочь! Давай-давай…

Я невольно расхохотался — точнее, мы расхохотались!