Василий Владимирский - Лучшее за год III. Российское фэнтези, фантастика, мистика

У Вас не хватило элементарного такта пощадить ту полнозвучную наполненность, которую я к Вам питал.

Когда чувства спят — это и есть небытие. ПРОСНИТЕСЬ ЖЕ!..»

— Все, хватит, — сказала Машенька. — Невозможно это выносить.

Она резко встала.

На часах было полпервого ночи.

— Дурью маюсь, — подытожила она, сложила листики и осторожно — пальчиками — подсунула их матери под руки.

Перешла к себе и легла на диван, свернувшись клубком. Позвала: «Сима, Сима!» Кошка где-то пряталась — не появилась и не отозвалась. Надо бы поспать, подумала Машенька безнадежно. Свет… забыла выключить свет…

Закрыла глаза.

И в то же мгновение — ее словно подбросило. Она села, вжимаясь спиною в стену, озираясь, прижимая к себе колени руками.

По комнате кто-то ходил. Никого кроме нее не было и быть не могло, но ведь ходил же! Остановился… да, звуки шагов стихли… только сердце оглушительно колотится… и тут началось совсем уж дикое. Кто-то шлепнул по кромке дивана — сочно, размашисто, от души. И еще, и еще, и еще… Шлепки двигались по периметру постели, не переходя некую невидимую границу: по левому краю до конца дивана, затем в ногах, затем по правому краю. Дойдя до самой стены (уже справа), невидимый шутник угомонился.

Угомонился ли?

Машенька сидела, не в силах шевельнуться. Эти удары по ее кровати оказались страшнее, куда страшнее давешних ударов о стену; наверное, потому что были ближе — совсем рядом…

Она (как будто) о чем-то думала. О чем — не понимала. О матери, о письме, о кошке. Почему-то — об университете. Вихрь мыслей! Посмотрела на часы и обнаружила, что с того момента, как она прекратила чтение, прошло чуть больше минуты. Так и должно быть, вспомнила она. Их учили. Психолог она, пусть и будущий, или кто? Известное дело — в ситуации стресса время течет по своим законам. Особенно, когда случается что-то плохое, когда все плохо…

Был у них, например, такой тренинг. Двоим незнакомым людям давалось 10 минут, чтобы они узнали друг о друге как можно больше. Один в течение пяти минут брал интервью у второго, а затем второй расспрашивал первого. Затем первому давалась минута, чтобы он рассказал в группе то, что узнал о собеседнике. То же самое в течение следующей минуты проделывал и второй. Если не уложился, тебе говорили «стоп», обрывая рассказ на середине слова. Бывало наоборот: тебе кажется, что ты долго-долго рассказываешь, и уже говорить нечего, а время никак не кончается. В этих случаях люди признавались, что никогда не думали, что минута — так долго… К чему все это? К тому, что минута — и вправду очень много…

Машенька осторожно подползла к краю, свесилась и осмотрела пол возле дивана. Что я делаю, чуть не засмеялась она. Ищу следы копыт, что ли?

Она почти успокоилась. Только мысли никак не желали притормаживать.

Как теперь заснуть? Удастся ли ей здесь вообще когда-нибудь заснуть?

Ответом был громкий стук, пришедший из недр квартиры. И страх естественным образом сменился яростью. Машенька выскочила в коридор, заметалась между комнатами. Створка шкафа в маминой спальне была распахнута, «гробовой комплект», который она безуспешно собирала, вывален на пол. Взъерошенная Сима, выгибая спину, пятилась к тумбочке…

Из створки торчал ключ. Машенька его дважды провернула, когда закрывала шкаф два часа назад, — никаких сомнений, ни малейших. Значит, отнюдь не кошка здесь озорничала.

Она ворвалась в большую комнату и прорыдала:

— Что ты от меня хочешь?!

К кому обращалась — сама не знала. Заколотила кулаками по своим бедрам. Это была истерика.

И вдруг — поняла, чего от нее ждут…

Вытаскивая письмо из-под рук, покоящихся на животе матери, Машенька случайно коснулась ее пальцев…

Не поверила себе. Почудилось? Специально потрогала, чтобы убедиться; и убедилась — рука у трупа потеплела. А где же, это… как там его называют… трупное окоченение? Дотронулась до шеи, — и отдернулась. Галлюцинирую, обреченно подумала она. Теряю остатки разума.

И тут же осознала, что давно не чувствует неприятного запаха. Обоняние свыклось, притерпелось? Но как можно не замечать запаха тлена, если он с каждым часом усиливается! Или… не усиливается? Пропадает?

И лицо мамино полностью утратило пугающий пергаментный цвет. По лицу разливалась смертельная бледность, как у тяжело больного человека… пока еще живого человека…

Глаза умершей будто бы приоткрывались, исподтишка наблюдая за Машенькой. Наваждение. Глаза были закрыты, никаких сомнений! — закрыты навсегда, — однако это было слишком, слишком… Женщина сжала виски ладонями.

— Оставьте меня в покое! Вы хотите, чтобы я читала вам вслух? Тогда не сводите меня с ума! Вон из моей головы!..

«…Мы оказались на разных позициях и с разными впечатлениями, приобретенными за годы разлуки. Чем старше мы делаемся, тем больше нам предоставляется возможностей оценивать поступки и поведение людей с точки зрения своего опыта и знаний. С годами человек становится мудрее. К сожалению, Неонила Ивановна, я не нашел в Вас мудрого просветления. Духовность не окрасила Вашу жизнь. Вот пример: Вы даже не спросили меня, что я читаю, какие книги, каких авторов? Вы заметили, как много у меня книг, — и только. Я отношу это к духовной нищете и эстетической неразвитости. А ведь вкус к жизни на закате должен быть таким же, как на заре.

И еще!..»

(Как, еще что-то? — усмехнулась Машенька. Тебе мало, неведомый друг? Страшный ты тип… Как же бедная мама терпела этого грандиозного зануду?)

«…Природа наградила Вас интересной внешностью, Вы вся необычна, не трафаретна. В Ваших глазах всё — от коварства до нежности. Но как же бестолково распорядились Вы красотой!

Вы избалованы вниманием мужчин и завистью женщин. Подле Вас вертятся и крутятся отутюженные павлины, этакие „евтушенки“, как их называли раньше, — они делают Вам циничные предложения, и Вы не оскорбляетесь этим. Вы никогда не любили, ни в прошлом, ни в настоящем. И вдруг — мужья, разводы, ребенок… Знайте, что семейная жизнь требует ответственности и приземленности, но самое главное — отдачи всего своего существа на алтарь семейного счастья!

А Вы, что Вы можете положить на алтарь? Сон разума?

Еще раз прошу — проснитесь!..»

(Машенька не удержалась, снова потрогала мамину руку. Кожа не просто потеплела, а БЫЛА ТЕПЛОЙ. Тридцать шесть и шесть.