Йен Уотсон - Черный поток. Сборник

— Знаешь, есть старая сказка, — заметил Бэллоу, — о трех друзьях, у которых был только один глаз на троих, чтобы видеть. И только один зуб, чтобы есть. И только один длинный ноготь, чтобы почесаться, или помешать кашу, или поковырять в носу. Когда приходило время передавать друг другу глаз, зуб и ноготь, то, как ты могла бы подумать, тому, кто получал глаз, нельзя было доверять, потому что он мог схватить еще зуб и ноготь и убежать. Но нет. Все три друга видели этим глазом одновременно, не важно, на чьем лице он находился или на каком расстоянии друг от друга были эти друзья.

Конечно, они никогда не расходились, ведь если у тебя нет зуба, то как ты будешь есть, а если нет ногтя, то как ты почешешься; а у этих друзей страшно чесалось все тело, а от простуды был постоянно заложен нос. Но однажды один из них, у которого в тот раз был глаз — давай назовем его Инкум, — действительно обманом завладел зубом и ногтем. Засунув зуб себе в рот, а на палец нацепив ноготь, он бросился бежать. Его друзья — которых мы назовем Бинкум и Бод — видели, куда он побежал, потому что все могли видеть так, как видел он, и побежали за ним. — Бэллоу уселся на мешок с кориандром. Он хлопнул ладонями по коленям и, прищурившись, уставился на меня: — Ну и как ты думаешь, что было потом? — Он ждал моего ответа.

Я еще ни разу никому не отвечала; Бэллоу был просто старый дурак, хотя; может быть, он считал, что веселит меня или даже чему-то учит. Однако, продолжая сидеть на мешке, он снова и снова меня спрашивал: «Так что же было потом?»

Разумеется, я могла бы уйти, и, возможно, так и следовало поступить, но я подумала о том, что моим недостающим глазом была Йалин и я ничего не смогу увидеть или сделать до тех пор, пока она не появится и не передаст свою точку зрения мне.

Тут мне в голову пришла мысль, и я показала Бэллоу язык.

Он фыркнул от смеха и снова хлопнул себя по коленкам.

— Значит, ты отдала бы язык за глаз, так, малышка? Ты отдала бы за глаз свой язык! Но ведь он тебе самой нужен, а? Я тебе вот что скажу: если ты отдашь Бэллоу один глаз, Бэллоу отдаст тебе свой язык, чтобы ты могла говорить. Ну как, идет?

Я сразу изменила свое мнение. Бэллоу совсем не был ни полоумным, ни мерзким. До чего же проницателен этот старый чудак. Я подумала, уж не отец ли предложил ему затеять всю эту игру, поскольку знал Бэллоу уже много лет. И не потому ли он начал приносить меня в контору. Но нет, вряд ли. Отец, который закрыл рукой глаза своей драгоценной Нарйи, чтобы она не увидела изуродованного уха, точно так же закрыл бы ей и уши, если бы услышал хоть половину шуточек Бэллоу.

Мне пришлось принять условия игры.

Я скрючила пальцы, изображая когти. Сказала: «Мяу!» — и зашипела.

— Хорошо, хорошо, — сказал Бэллоу. — Тебе так же больно, как и тому раненому коту. Не нужно мне выцарапывать оставшийся глаз. То, что я вижу в тебе — а я и одним глазом вижу гораздо больше, чем некоторые двумя, — я не скажу ни одной живой душе. Так как, по рукам, а? Мы теперь с тобой друзья.

Он протянул мне свою руку. Она была большая и твердая, как коровье копыто, и такая же грязная. Я поморщилась, но положила на нее свою маленькую ручку.

И после этого мы действительно стали друзьями. Закадычными друзьями. Один из которых был наполовину слепым, а другой почти немым.

— Я тебе покажу, как можно играть с горошинами перца, — сказал он. — Нужно построить пирамиду…

Эти экскурсии стали приятнейшими часами моего фальшивого детства. Из-за того, что шла война и многие суда занимались военными перевозками, экспортная торговля замерла, хотя у клерков по-прежнему было полно работы и они продолжали анализировать и считать. Тем не менее отец всегда находил время погулять со мной среди складов и навесов. Я выражала свое одобрение тем, что смеялась и радостно вскрикивала, я все трогала руками и вдыхала залах пряностей и запах отца. Связывая, связывая их между собой.

Однажды он тоже провел связь — между прошлым и настоящим. Я находилась в его маленьком кабинетике, отделенном бамбуковой решеткой от остального помещения его занюханной бухгалтерии. Я стояла, крепко держась за край стола, который был завален открытыми бухгалтерскими книгами, все страницы которых были исписаны аккуратными цифрами, выведенными его рукой, — одни из них были написаны совсем Недавно, другие уже успели выцвести.

— А если бы мы отправились к Хальбе просить убежища, — заметил он, обращаясь скорее к книгам, чем ко мне, — то нам пришлось бы жить у нее из милости и платить за это, копаясь в земле, обрезая деревья и таская тяжести, верно? Как когда-то Йалин, которая попала к ней во время уборки урожая. И это вместо того, чтобы рассчитывать на самих себя. Но, может быть, если ты всегда рассчитываешь только на себя, то в конце концов и остаешься с тем, к чему стремился, — в одиночестве. И вот однажды ты ломаешь ногу, и кто тебе поможет? Кто там?

Я постучала пальцами по столу, как бы говоря: «Это я». Отец рассмеялся и тоже постучал. — Ах, ну что бы мы без тебя делали, Нарйа! И что бы мы делали без наших храбрых джеков?

Даже когда война закончилась, отец не отменил наши веселые прогулки. Да, ему было весело. Потому что мужчины востока ушли далеко от своего дома и победили; а он был мужчиной. Поэтому при звуке барабанного боя его сердце начинало учащенно биться. Возможно, проигравшим войну Сыновьям все же удалось одержать одну маленькую, отвратительную победу. Потому что ну какая женщина в здравом уме испытала бы сладкое волнение от звона мечей, от вида катящихся с плеч отрубленных голов? От разгула вседозволенности, насилия и анархии? О да, отец застонал, когда джеку отрубило ухо; но он стонал оттого, что его маленькая девочка могла это увидеть, и, возможно, от того, что увидел, что значит иметь при себе оружие, а он не хотел об этом знать.

Когда-то давно Йалин рассказывала о брате Дарио, которого она пожалела, видя его гнев по поводу жалкого положения наших мужчин. Это было еще до того, как она попала в руки разгневанных Сыновей на Земле херувимов. Возможно, эти Сыновья были исключением… бешеными псами. И джеки, которые участвовали в нашей военной кампании, тоже не стали кукарекающими о своих победах петушками. Но в их душах поселилось коварное чувство удовольствия от насилия в любом его проявлении, когда мужчины становятся главными во всем. Так было на Луне, хотя Жан-Поль тайно и пытался доступными ему способами уберечь своих подопечных. (А кто убил бомбой энное количество Миротворцев? Не кто иной, как херувим Йалин…)

И все же наши мужчины были унижены. По-другому не скажешь.

Или были унижены до настоящего времени. Война ослабила путы, державшиеся веками. Следовало ли их затянуть снова покрепче или нет? Может быть, не стоило это обсуждать. Черное течение уже протянулось до Аладалии. Те, кому не терпелось, могли отправляться дальше — туда, где были нужны солдаты, стражи нашей свободы.