Аарон Дембски-Боуден - Чёрный Легион: Омнибус

Мне доводилось слышать рассказы об этом моменте. Возможно, даже вы, в самых далеких глубинах Империума, тоже слышали их. Каждая группировка отражает те события по-своему.

Существует множество рассказов о последних словах Гора — о просьбах, с которыми он обратился к собравшимся сыновьям и племянникам; о том, как он произнес славную речь о возможностях в новой эпохе; или же о том, как он молил о пощаде, оказавшись перед клинками юстаэринцев. Есть даже истории, которые клятвенно утверждают, будто Гор был возвышен благословлениями Пантеона, как в последние дни Терранской Войны, и сами Боги воскресили своего павшего чемпиона.

Но я находился там. Не было никаких трогательных последних слов или вдохновляющих речей, а Боги, если вообще присутствовали при этом, остались безмолвны и холодны. Жизнь редко дарит нам спектакли, которые мы обнаруживаем в легендах. Так что заверяю вас свидетельством того, кто был там в тот день: божественного чемпиона не одаривали священным перерождением. Абаддон не вершил никакого бесстрастного суда, когда судьба перешла от одного Магистра Войны к другому.

Там были окруженные мертвыми и ранеными клонированный отец и блудный сын, столь похожие, что я мог различить их лишь по ранам и вооружению. По ним, а еще по разным улыбкам.

На остатках лица Гора появилась усмешка завоевателя. В единственном уцелевшем глазу вспыхнуло узнавание, подлинное узнавание.

— Эзекиль, — облегченно выдохнул он, словно его посетило откровение — Это ты. Это ты, брат мой.

Время застыло. После всего произошедшего я подумал — вопреки всякому здравому смыслу и логике — что они обнимутся как сородичи.

— Сын мой, — произнес примарх. — Сын мой.

Все пять когтей Абаддона так глубоко вонзились в грудь Гора, что вырвались из спины. Косы вытолкнули наружу затупленные останки мечей Телемахона, и сломанные клинки лязгнули об пол.

Остатки белого мехового плаща, лохмотья которого были накинуты на плечи Гора, залило темно-красным. На меня хлынул дождь крови генетического божества. Мне захотелось смеяться, сам не знаю, почему. Возможно, из-за шока. Шока и неприкрытого облегчения.

Штурмовой болтер на тыльной стороне Когтя трижды дернулся, всадив в открытую грудь и шею Гора шесть болтов. Они разорвали его изнутри, добавив внутренности к крови, которая лилась на тех из нас, кто оставался лежать распростертым.

Так они и стояли — в глазах одного пылало золото, а в глазах другого угасала жизнь. Колени Гора подогнулись, но Абаддон не дал ему упасть. Рот Гора шевелился, но не доносилось ни звука. Если его последние слова и прозвучали вслух, их услышал только Абаддон.

В тот день мне повезло. Не только потому, что я пережил битву с полубогом, которую вообще не следовало вести, но и потому, что услышал последние слова, сказанные Абаддоном его отцу. Медленно и плавно отведя Коготь назад, он вытащил его из тела отца, и за миг до того, как Гор рухнул — за миг до того, как в глазах примарха окончательно погас свет — Абаддон тихо прошептал четыре слова.

— Я не твой сын.

Итак, первая часть нашей истории подходит к концу. Перо Тота может какое-то время передохнуть, пока мои хозяева корпеют над этими словами и выискивают среди надиктованных строчек слабость. Но я сомневаюсь, что ему предстоит долгий отдых. Им хочется большего. Им поведали о происхождении Черного Легиона, теперь они будут расспрашивать о его рождении и первых сражениях, а также о последующих Тринадцати Крестовых Походах. Еще так много предстоит рассказать. Так много войн выиграно и проиграно, так много братьев и врагов ушли в воспоминания.

После Града Песнопений настало Просвещение, когда мы бились с теми, кто не присягал на верность Магистру Войны и пытался положить конец нашему восхождению. В ту эпоху мы пересекли Империю Ока, завершая Войны Легионов путем возвышения над Девятью, и один за другим примархи склонились перед Абаддоном. Некоторые с готовностью, некоторые неохотно, а одного пришлось поставить на колени. Но в конце склонились все. Лоргар, Пертурабо, Фулгрим, Ангрон, мой отец Магнус… даже Мортарион, который ближе всех подошел к тому, чтобы убить нас, посредством своих священных моровых поветрий.

А после этого пришел наш Первый крестовый поход. Имперская хроника помнит его как первый раз, когда Девять Легионов вырвались из Ока и вернулись в Галактику большими силами, противостоя неподготовленному Империуму. Девять Легионов помнят его благодаря триумфу при Уралане, где Магистр Войны взял свой демонический клинок, Драх`ниен.

У нас, входящих в Эзекарион, иные воспоминания — или, по крайней мере, они фокусируются совершенно на другом. Возможно, новые регенты Империума не ожидали нашего возвращения и потому были не готовы к встрече с нами, однако не все служители Императоры позабыли о его непокорных сыновьях.

Я до сих пор вижу его: древнего короля-храмовника, восседающего на вручную вырезанном из бронзы троне и обвившего закованными в броню пальцами рукоять своего громадного клинка. Я и теперь помню, как в моем тайном зрении безграничная гордость и абсолютная вера в нашего прародителя превращала его ауру в бурлящий перламутрово-золотистый ореол.

— Стало быть, ты вернулся, — его голос был глубок и стар, как само время, однако не надломлен довлеющими над ним годами. — Я никогда не сомневался, что так и будет.

Он плавным движением встал с трона, выпрямив спину и расслабленно держа в одной руке Меч Верховных Маршалов. К тому моменту он уже был ветераном с возрастом более тысячи лет. Годы оказали на него разрушающее воздействие, но в нем пылала жизненная сила.

Затем Абаддон сделал шаг вперед, молча подав нам знак опустить оружие. Он склонил голову в уважительном приветствии.

— Я вижу, время сделало твой доспех черным, как наши.

Древний Храмовник спустился от своего трона на три ступени, не отрывая взгляда от лица Магистра Войны.

— Я искал тебя. Пока Терра горела в огне ереси твоего отца, я охотился за тобой, денно и нощно. Мне всегда преграждали путь нижестоящие. Они постоянно умирали, чтобы ты мог жить.

Он остановился не более, чем в двух метрах от Абаддона

— Я никогда не прекращал искать тебя, Эзекиль. Ни разу за все эти долгие годы.

Тогда Абаддон поклонился без тени насмешки. Ее не было ни в его глазах, ни в его сердце. Эзекиль всегда любил отважных противников, а никто не был отважнее, чем этот рыцарь.

— Это честь для меня, Сигизмунд.

Они оба подняли клинки…