Йен Макдональд - Дорога Отчаяния

Мир, в который она ступила, был совершенно другим миром. Вся юго–восточная часть Дороги Отчаяния превратилась в дымящиеся руины. Кратеры раскаленного стекла, девятилучевые, как звезды святой Катерины, свидетельствовали о сокрушительной эффективности нового оружия парламентариев. Они прошли здесь, как таран, их боевые чудовища, стальные порождения детских кошмаров, возвышались над домами, выбрасывая струи пара из сочлений и обмениваясь мощными артиллерийскими залпами с силами Армии Родной Земли, окопавшимися на Главной улице. Прорыв парламентариев через внешнюю линию обороны разровнял город, как ураган — рисовое поле. Тем не менее кое–где они натолкнулись на сопротивление. Вскрытая взрывом командная башня боевой машины лежала в путанице металлических ног, как раздавленный паук. Шеннон Исангани потянулась включить зонтик, но замешкалась На такой войне невидимость, возможно, будет лучшей тактикой — если тебя никто не видит, то никто и не станет в тебя стрелять. Она включила командный канал и принялась вызывать выживших. На сей раз их осталось еще меньше. Двенадцать из пятнадцати, скорчившихся в самом сердце битвы. Затем младший лейтенант Исангани переключилась на штабной канал, чтобы кратко отрапортовать командарму Тенебра.

Арни Тенебра сидела среди своих офицеров, сложив кончики пальцев в медитативной безмятежности. Девяносто восемь процентов потерь при первом боевом соприкосновении; сейчас парламентарии уже вышибали двери в Стальград. Раньше подобные потери вызвали бы ее на молниеносный, блистательный ответный удар. Теперь она просто сидела, сложив пальца вместе, и кивала.

— Смена тактики, — сказала она, когда младший лейтенант закончила. — Ни при каких обстоятельствах не использовать защитные зонтики. Только невидимость и высокая подвижность. Вы — партизаны. Действуйте по–партизански. — Она оборвала связь с защитниками и полностью переключилась на сложное сооружение, гудящее на плиточном полу. — Сколько еще?

— Десять–двенадцать минут, прежде чем мы сможем подвести энергию, — сказал Дхаврам Мантонес. — И мы должны обеспечить оборону ее источника.

— Распорядитесь на этот счет. — Арни Тенебра неожиданно встала и ушла в свою комнату. Она подошла к зеркалу и всмотрелась в раскрашенное отражение. Идиотское тщеславие — она уже не птица смерти, она птица времени, Хронофеникс. Смывая с лица дурацкую краску, она размышляла о девяностовосьмипроцентных потерях на передовых рубежах. Бессмысленные жертвы. Пластмассовые солдатики. Сейчас важнее всего была защита времянамотчика — ради него она была готова пойти и на стопроцентные потери. Всеобщая смерть. Идея проявлялась все более ясно.

Взвод Шеннон Исангани крался по улицам Дороги Отчаяния, следуя лучшим партизанским традициям. Попадающиеся тут и там стеклянные кратеры увековечивали память тех, кто чересчур полагался на защитные зонтики. На угол Синего проспекта, пробив дорогу сквозь адвокатскую контору Сингха, Сингха, Сингха и Макайвора, выбралась боевая машина. Когда взвод перешел в состояние невидимости, Шеннон Исангами обнаружила, что она осталась вдвоем с рядовым Муртагом Мелиндзакисом. Невидимая Шеннон Исангами залегла на веранде чайной «Новый Парадиз» и смотрела, как орудийные башни поворачиваются влево–вправо, влево–вправо, ища, кого бы уничтожить. Дьявольские машины. Ей показалось, что она даже видит членов экипажа на боевых постах. Ужас перед металлической тварью совершенно парализовал ее, она была не более способна атаковать машину, чем собственный детский кошмар. Чего нельзя было сказать о рядовом Муртаге Мелиндзакисе. Вероятно, его сон в детстве ничто не тревожило, поскольку он сбросил невидимость и даже успел навести полеизлучатель, когда дуло орудия, которое по несчастливой случайности как раз смотрело строго на него, прямой наводкой выплюнуло сгусток субквантовой ярости. Свет сверхновой выбелил каждый сантиметр стенных росписей на перекрестке Синего проспекта и улицы Хризантем. Неоновые вывески пустых гостиниц содрогнулись в люминесцентном спазме, а оставшиеся в живых солдаты Зеленого взвода проявились в виде смутных полупрозрачных призраков, когда цепи в их системах невидимости оказались временно перегружены. Шеннон Исангами провизжала приказ рассеяться и бросилась бежать по Голубой улице.

— Ништяк выстрел, Медвежонок! В натуре ништяк!

Стрелок Джонстон М'боте одновременно ухмыльнулся и сплюнул — уникальная, свойственная только ему способность — один из тех фокусов, которые никто не может повторить из брезгливости.

— Да ерунда. Просто прицелился в нужный момент в нужное место. Эй! — Его блуждающий взгляд засек движение на крохотном монохромном мониторе. — Эй, а вон чучело драпает!

— Ох, да пусть ее…

— Но это же враг! Я хочу застрелить ее.

— Полегче с бластером, Медвежонок, того и гляди, отстрелишь нам ноги.

— Да черта лысого я отстрелю, — сказал Джонстон М'боте в раздражении.

Он выместил недовольство на фасаде чайной «Новый Парадиз», всаживая в него снаряд за снарядом из 88–миллиметровой пушки, пока Папа–Медведь (на самом деле субкоммандер Габриэль О'Бирн) не отчитал его за бессмысленный расход боеприпасов. После этого он принялся яростно чесаться, запуская руки глубоко под вонючую униформу, а боевая машина Т21 «Восточное Просветление» зашагала в направлении схватки у ворот Стальграда; по пути ее двухчасовая нога — совершенно случайно и безо всякого злого умысла — расплющила в лепешку половину дома и жену господина Сталина.

— Эй, там внизу какой‑то чувак! — Джонстон М'боте хорошо видел его сквозь амбразуры подбрюшной башни — забавно укороченный ракурсом господин Сталин в бессильной ярости грозил кулаками боевой машине, только что растоптавшей его жену, с которой он прожил двадцать лет.

— Чего?

— Чувак там внизу, Папа–Медведь.

— Похоже, ты только что разнес его дом, Папа–Медведь, — прокаркал из поднебесных чертогов верхней башни Мама–Медведица. Джонстон М'боте знал Маму–Медведицу только как вечно раздраженный голос в шлемофоне. Он ни разу его не видел, но подозревал о существовании какого‑то соперничества между первым бомбардиром и командиром машины. Да вот если подумать, он ведь и командира никогда не видел.

— Чего–чего? — переспросил Папа–Медведь.

— Чувак, вон он, внизу, на огороде, — сказал Джонстон М'боте, находящийся в самом выгодном положении, чтобы увидеть во всех подробностях, что сейчас произойдет. — Знаешь, я думаю мы могли бы быть… маленько поосторожнее, что ли, как ты сам мне всегда говоришь… Ох. Ну ладно.

— Что, Медвежонок?

— Ничего, Папа–Медведь.

Т27 «Восточное Просветление», Папа–Медведь, Мама–Медведица и Медвежонок шагнули на Зеленую Улицу, унося с собой незадачливого господина Сталина в виде пятна на двухчасовой ноге.