Гай Кей - Гобелены Фьонавара

— Не тебе это решать, Серебряный Плащ! — раздался голос Джаэль. — И не ему.

Лорин обернулся; взгляд его сейчас был как кремень.

— Если я решу снять его с дерева, — сказал он, словно вколачивая в нее эти слова, — то тебе придется убить меня, чтобы этому помешать.

— Осторожнее, маг, — предупредил его Горлас вкрадчивым тоном. — Это уже попахивает предательством. Ведь наш Верховный правитель уже сказал свое слово. Неужели ты хочешь пойти против его воли?

«Похоже, никто из них так и не понимает, что, собственно, произошло», — думал Кевин.

— Никто тут никаких решений не принимал, кроме самого Пола, — сказал он, чувствуя себя обессилевшим. Однако ни малейшего удивления он не испытывал: ему действительно следовало бы знать, что так все и будет. — Знаешь, Лорин, по-моему, если кто-то во всем этом хоть что-нибудь смыслит, так это он. Скажи, а если он все-таки продержится три ночи подряд, дождь пойдет?

— Возможно. — Это сказал король. — Нам дикая магия не подвластна и нам ее не понять.

— Кровавая магия! — горько воскликнул Лорин.

— Дикое божество, — покачал головой Тейрнон. — И кровь, возможно, тоже прольется.

— Да только ему все равно не продержаться! — сказал Дьярмуд совершенно трезвым голосом и посмотрел Кевину прямо в глаза. — Ты же сам говорил, что он был болен.

Кевин рассмеялся — пронзительно и хрипло — и воскликнул с каким-то свирепым весельем, от которого ему стало еще больнее:

— Вот уж что его никогда не останавливало! Он ведь у нас упрямый сукин сын! Упрямый и мужественный!

Любовь, которой проникнуты были эти грубоватые слова, почувствовал, казалось, каждый присутствующий в зале; и к этому чувству даже Джаэль отнеслась с должным уважением, хотя в целом смотрела на происходящее совершенно иначе, чем Лорин Серебряный Плащ, который после слов Кевина без сил рухнул в кресло и некоторое время молчал.

— Что ж, прекрасно, — вымолвил он наконец. — Ах, Кевин! Ведь отныне и до тех пор, пока существует на свете Бреннин, о нем будут слагать песни! Чем бы ни кончился его подвиг!

— Песни! — презрительно и устало отозвался Кевин. — От этих песен у вас в голове сплошная каша. — Слишком много сил требовалось ему, чтобы хоть немного заглушить терзавшую его боль, и он позволил ей захлестнуть его с головой. «Порой просто НИЧЕГО нельзя сделать» — так говорил его отец. «Ах, абба!» — думал он, утопая в пучине невыносимой душевной муки и чувствуя себя удивительно одиноким и далеким от дома.

— Мы соберемся завтра, — сказал, снова поднимаясь, Айлиль, Верховный правитель Бреннина. Он казался невероятно худым и высоким. — Завтра, как только взойдет солнце, я жду вас в этом зале. Посмотрим, что принесет нам грядущая ночь.

По сути дела, это был приказ расходиться. И они удалились, оставив короля одного. Но Айлиль по-прежнему сидел за столом, мысленно перебирая долгие годы своей жизни и испытывая бесконечное презрение к самому себе. И перед глазами его неотступно стоял образ того чужеземца, что принес себя в жертву на Древе Жизни вместо него, короля Бреннина, и во имя великого Бога Морнира.

Выйдя из зала, они оказались на центральном дворе замка — Дьярмуд, Лорин, Мэтт и Кевин Лэйн. Все они молчали, и на лицах у них было одно и то же выражение, и Кевин был очень благодарен своим новым друзьям за то, что они рядом.

Стояла чудовищная жара; ветер со странным горьковатым запахом обжигал, точнее, сжигал кожу; солнце в небе светило сквозь тошнотворного цвета тусклую пелену. В воздухе буквально висело напряжение; атмосферное электричество покалывало кожу точно иголочками, а потом вдруг к этому странному предгрозовому ощущению прибавилось и еще кое-что.

— Стойте! — крикнул Мэтт Сорин, чей народ жил глубоко под землей, у самых корней древних гор, и хорошо знал, что может проистекать оттуда, из-под земли. — Стойте! Начинается что-то страшное!

И как раз в эту минуту далеко от столицы, на северо-западе, в ужасе вскочила на ноги Ким Форд — в висках у нее стучало так, что она почти ничего не видела, и ей казалось, что на нее надвигается нечто огромное, страшное, вызванное магическим заклятием того злого колдуна… И надвигалось оно с севера, прямо из-за домика Исанны, с той его стороны, где сейчас возился Тирт…

— Господи! — шептала Ким. — Что же это? — С трудом превозмогая сжимавшую виски боль, она взглянула на свой браслет с камнем-веллином и поняла, что веллин не способен противостоять тому ужасному и неотвратимому, что наползало сейчас на этот мир, что давно зрело и готовилось в темном подземелье, а теперь было УЖЕ ЗДЕСЬ, СОВСЕМ РЯДОМ! Она вскрикнула, почти уничтоженная волной этого всепоглощающего ужаса…

И тут взорвалась сама крыша мира.

Далеко на севере, среди вечных льдов на целых десять миль вздымалась в небо вершина горы Рангат, хозяйки Фьонавара, в течение тысячи лет служившей тюрьмой для одного из Богов.

И вот теперь она перестала быть тюрьмой. Огромный столб кроваво-красного огня вырвался из ее недр и взлетел в небеса с таким грохотом, что слышно было даже в Катале. А видно этот огненный столб было по всей земле. Потом верхушка столба изогнулась и превратилась в огненную руку с пятью когтистыми пальцами! О да, пальцы эти были вооружены когтями и тянулись, извиваясь на ветру, к югу, словно желая дотянуться разом до всех и каждого непременно уничтожить, разорвать в клочки.

И еще над Фьонаваром разнесся ужасный клич, дикий вопль, яростный вызов — это провозглашал собственную долгожданную свободу тот, кто мечтал превратить обитателей Фьонавара в своих рабов. Отныне и навсегда. Ибо если эти жалкие людишки испугались цвергов и дрогнули перед магом-предателем, не говоря уж о могущественном Галадане, то что же им еще остается теперь, когда ЕГО огненные пальцы рвут небеса над их миром?

Пусть знают: Ракот Могрим разорвал свои путы и теперь свободен! И может заставить даже великую Рангат склонить голову в страхе перед его местью!

И народы Фьонавара услышали принесенный северным ветром торжествующий хохот первого и некогда поверженного ими Бога, и хохот этот раздался над их землей подобно ударам грозного молота, несущего пожары, войну и смерть.

Огненный столб над вершиной Рангат поразил короля, как удар, нанесенный в самое сердце. Айлиль отшатнулся от окна и упал в кресло; лицо его посерело, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, он задыхался.

— Господин мой, что тобой? — Тарн, юный паж, ворвался в зал Совета и упал перед королем на колени; в глазах его плескался ужас. — Господин мой!!!