Йен Макдональд - Дорога Отчаяния

Акционер 954327186 был отстранен от работ до завершения расследования, проводимого Индустриальным Трибуналом. Он вежливо, без всякого намека на горечь или недовольство поклонился надзирающему чиновнику — закон есть закон — и отправился к своему дому с дверью цвета навоза, чтобы обнаружить там с полдюжины демонстрантов.

— Оправдание Раэлу Манделле! — скандировали они. — Оправдание оправдание оправдание!

— Что вы делаете у моего дома? — спросил их Раэл Манделла–младший.

— Протестуем против вашего несправедливого отстранения, — заявил пылкий юноша, держащий плакат «Навоз уныл, зелень прекрасна»

— Мы голос тех, кто лишен голоса, — добавила робкая женщина.

— Извините, но ваши протесты мне не нужны, спасибо. Я вас даже не знаю. Пожалуйста, уходите.

— Ох, да нет же, — сказал пылкий юноша. — Вы — символ, понимаете, символ освобождения угнетенных рабов Компании. Вы — дух свободы, сокрушенной кованым сапогом корпоративной индустрии.

— Все, что я сделал — выкрасил свою дверь в зеленый цвет. Я ничего не символизирую. А теперь уходите, пока не случилось неприятностей со службой безопасности.

Демонстранты расхаживали у его дома до наступления ночи. Раэл Манделла–младший сделал радио погромче и закрыл ставни.

Индустриальный Трибунал нашел его виновным в антисоциальном поведении и нападении на представителя Компании при исполнении им своих должностных обязанностей. Председатель, кратко подводя итог, тридцать девять раз использовал фразу «индустриальный феодализм» и подчеркнул, что хотя младший менеджер по трудовым отношениям Е. П. Вирасауми и является пакостным мелким дерьмом, давно заслужившим удара в морду, акционер 954327186 не обладает полномочиями на выполнение сей процедуры, и потому приговаривается к штрафу размером в две оплаты труда с выплатой в течение двенадцати месяцев, а также не может быть повышен по службе в течение двух лет. Ему возвращается рабочее место крановщика. Раэл Манделла пожал плечами. Слышал он приговоры и похуже.

Протестующие ожидали его снаружи, вооружившись плакатами и лозунгами.

— Жестокое угнетение акционеров! — кричала робкая женщина.

— Остановить показательные процессы! — кричал пылкий юноша.

— У нас есть право на зеленые двери! — кричал третий протестующий.

— Раэл Манделла невиновен! — горланил четвертый, а пятый добавлял: — Отменить приговор! Отменить приговор!

— На самом деле я довольно легко отделался, — сказал Раэл Манделла–младший.

Они следовали за ним до самого дома. Они принялись расхаживать у его крыльца. Они бы последовали за ним в общественный центр вечером, если бы не принимали уже участие в бойкоте развлекательных учреждений Компании, поэтому ограничились демонстрацией снаружи — с размахиванием флагами, скандированием лозунгов и распеванием песен протеста. Слегка подвыпивший Раэл Манделла–младший выбрался через черный ход, чтобы избежать компании демонстрантов на обратном пути. Он услышал крики и заглянул через забор полицейского участка Компании, примыкающего к клубу, опасаясь, что они каким‑то образом разоблачили его скрытное отступление. То, что он увидел, мгновенно протрезвило его.

Он увидел полицейских, вооруженных и в броне, сгоняющих демонстрантов со всеми их флагами, плакатами, растяжками и воплями в черно–золотой бронированный автобус, каких он никогда не видел раньше. Двое черно–золотых полицейских выскочили из центра, отрицательно качая головами. Они забрались в задний отсек автобуса и покатили прочь. В направлении дома Раэла Манделлы–младшего.

В свое время он поклялся не ночевать под крышей родительского дома, пока у него есть работа и независимость, но этой ночью он отозвал обет, пролез под забором и скрылся в доме Манделла.

На следующее утро шестичасовой новостной выпуск Компании принес скорбные известия. В минувшую ночь несколько акционеров напились до полного бесчувствия («посидели в кружок», выражаясь по–простому), забрели, ничего не соображая, на обрыв, свалились с утесов и разбились насмерть. Диктор завершил эту печальную историю предупреждением о вреде пьянства и напоминанием, что Истинный Акционер не должен совершать поступков, снижающих его полезность для Компании. Имена погибших акционеров названы не были. Раэл–младший в этом и не нуждался. Он вспомнил духовные терзания своего детства, и они вернулись к нему, возрожденные воспоминанием: тошнота, необходимость, предназначение, тайна; и пока Санта Екатрина подавала на стол яйца и рисовые лепешки, он понял, что не станет больше молчать — у него есть предназначение, он должен говорить, он должен свидетельствовать. Здесь, на родительской кухне, облака над ним разошлись, открыв картину будущего, величественного и ужасающего. Неизбежного.

— Итак, — сказала Санта Екатрина. — Что дальше?

— Я не знаю. Я боюсь…. Я не могу вернуться, меня тоже арестуют.

— Мне все равно, что ты делал или не делал, — сказала Санта Екатрина. — Делай то, что должен, вот и все. Следуй компасу сердца.

Вооружившись мегафоном, Раэл Манделла–младший пересек поле, засаженное репой, спустился в дренажную трубу, о которой знали только он и его брат, и по щиколотку в экскрементах дошел до самого сердца Стальграда. Никем не замеченный, он взобрался на бетонную цветочную тумбу в Садам Индустриального Феодализма и приготовился говорить.

Слова не приходили.

Он не был оратором. Он был человеком простым, без затей, и не обладал способностью заставлять слова парить, как орлы, или разить, как меч. Он был простаком. Страдающим и разгневанным простаком. Да… гнев — вот кто будет говорить за него. Он извлек гнев из сердца и поместил между губ.

И женщины, дети, старики и праздношатающиеся останавливались и вслушивались в его спотыкающуюся, гневную речь. Он говорил о зеленых дверях и дверях цвета навоза. Он говорил о людях и человеческом, не отражающемся в отчетах и счетах: о вере, и выборе, и самовыражении и других вещах, без которых люди засыхают и умирают, и которых не существует с точки зрения Компании по причине их нематериальности. Он говорил о том, как быть простым человеком, и не быть вещью. Он говорил о том, что Компания делает с людьми, которые возжелали быть людьми, а не вещами, он говорил о черно–золотых полицейских и бронированном автобусе, подобных которому он никогда раньше не видел, говорил о тех, кого схватили в ночь с пятницы на субботу и сбросили с утесов, потому что они требовали большего, чем Компания способна дать. Он говорил о соседях и коллегах, которых хватали в собственных домах по наводке информаторов Компании, он проговаривал неартикулируемые слова, идущие из самого сердца, и глубоко ранил души тех, кто его слушал.