Стив Лайонс - Имперская гвардия: Омнибус

Даже теперь, терзаемый множеством других эмоций — и среди них нет ни одной хорошей — это тошнотворное запоздалое прозрение подобно опухоли в кишках. Вина, боль что, мелькнув, погасила ярость, когда я, прищурившись, смотрел сквозь струи дождя на первые десантные корабли Адептус Астартес, раскаленные от трения с атмосферой, что делало их похожими на огненных ангелов. Вот тогда я понял, тогда мы все поняли.

Мы были не на той стороне.

Это было странное, бессвязное ощущение, словно наблюдаешь за чьим-то сном, когда два миллиона человек, бросив оружие, медленно идут, подняв руки, через нейтральную полосу к вражеским окопам, к которым мы безрезультатно пытались пробиться, потратив впустую три года и миллион жизней.

Уже ходили слухи, что планетарный губернатор и его окружение уже предстали перед лицом Имперского правосудия.

Это хорошо.

Надеюсь, на костре он раскаялся. Надеюсь, омерзительный хаосопоклонник кричал, моля о прощении. Это было его предательство, не моё.

Эта мысль порождала другую. Ту, о которой я старался не думать.

Что будет со мной? Я верноподданный. Я люблю Императора. Любой истинно верующий увидит это во мне. У меня есть вера. Просто… Просто…

Я напуган.

Чьи-то руки жестко срывают повязку с моего лица. Я сразу отворачиваюсь — яркий свет, словно пальцы, давит на глаза. Зажмуриваюсь, веки горят красным, словно пылающие щиты на колесницах богов, и уставший голос начинает читать молитву:

— Святой Император, прими этих людей…

Сморгнув слезы, я открываю глаза. Пятно цвета военного хаки на расстоянии пяти метров от меня принимает очертания шеренги людей. Аквилы на их лазганах отполированы до блеска. Я пытаюсь сказать себе, что не боюсь, но несправедливость происходящего раздувает мятежную искру. Я хочу кричать. Я не сделал ничего, лишь выполнял свой долг.

Я не кричу. Не знаю почему, но не кричу. Я молюсь, чтобы это сделал кто-то другой, но все молчат. Возможно все думают, что мы заслужили это.

— … избавь их души от грешной плоти.

Проповедник повернулся к сержанту Гвардии и сделал знак аквилы с кратким «Аве Император». Бионические челюсти гвардейца клацнули, и он развернулся к расстрельной команде. Они смотрели сквозь нас на стену так, словно мы были настоящими призраками. Так, словно они делали это уже сотню раз и сделают еще тысячу.

На глаза вновь навернулись слезы.

— Приговор вынесен! — выкрикнул сержант твердым голосом. — Приготовиться!

Я не был готов.

Мой живот свело. Человек слева качая головой и зажмурив глаза, одними губами читает молитву.

Качнулись тринадцать винтовок.

— Целься!

Они поднимаются, приклады уперты в плечи гвардейцев. Тринадцать прицелов находят свои цели. Я опускаю голову и смотрю на красную точку, дрожащую на грязном хаки у моего сердца.

Я тоже закрываю глаза. Пятьдесят миллионов солдат. Неужели они действительно хотят их всех казнить? Мысль, не задерживаясь, проносится в моей голове. Если по-честному, то в последний миг меня не беспокоят эти миллионы. Беспокоит лишь один.

Я.

Рядовой Каллан. Девять-ноль-два-один-пять.

Наконец я вспомнил начало гимна, что читал мой товарищ.

Император, помилуй меня.

— Огонь!

ТРУП нашли случайно. Похороненное в мерзлой грязи тело было обнаружено двумя гвардейцами, спешившими починить обрушившуюся стену траншеи в перерыве между атаками орков. Но человека, чьи останки лежали у их ног, восстановить было невозможно, лишь перезахоронить в той части города, где шло меньше боев, с помятым солдатским жетоном на могиле с именем убитого.

— Это Ракаль, сержант, — сказал рядовой Давир, стоя над трупом, наполовину погруженным в грязь на дне траншеи. — По крайней мере, судя по жетону. Сейчас бы его и родная мать не узнала.

Даже с бруствера траншеи высоко над ними, сержант Челкар видел, о чем говорил Давир. От лица Ракаля остались лишь одни воспоминания, оно превратилось в страшное расплющенное месиво, на котором отпечатался бороздчатый след того, что убило его.

— Это, не иначе, орочий танк, — предположил огромного роста гвардеец, стоявший рядом с Давиром. — Эта их боевая фура. Гляньте, видите отпечаток гусеницы на его лице? Точнее, на том, что осталось от лица. Должно быть, танк проехал над траншеей, когда Ракаль прятался внизу. Потом траншея обрушилась, и беднягу раздавило. Наверное, он видел, как оно надвигается. Плохая смерть.

— Плохая смерть, да ладно?! — сплюнул Давир, его уродливое лицо исказилось внезапным гневом. — А ты видел здесь хорошую смерть, Булавен? Бедняга… мы все тут бедняги. И как бы мы ни подыхали, с перерезанными глотками, расколотыми черепами, или раздавленными, как Ракаль, это не имеет значения. Нам будет без разницы.

— Пфф. Ну, если ты так считаешь, почему сам уже не застрелишься, дебильный ты карлик? — прорычал Булавен. — Избавь себя от страданий.

— Потому, мой жирный друг, что хорошо известен тот факт, что среднестатистический орк не попадет даже в собственную задницу, даже обеими руками и управляемой ракетой. А я, как ты столь любезно заметил, «дебильный карлик», представляю собой маленькую цель. И этот карлик может уверенно надеяться, что переживет вас всех, вот что я вам скажу. Особенно тебя, Булавен. Даже слепой паралитик едва ли промахнется в твой обширный зад.

— Хватит, — сказал Челкар, негромко, но с достаточным нажимом, чтобы до ругавшихся солдат дошло. — Мне нужна команда из четырех человек, чтобы перенести тело и похоронить его у старого завода. Давир, Булавен, вы только что вызвались добровольцами. Еще двоих выберете сами. И прежде чем я услышу, как кто-то жалуется, что земля слишком твердая, я хочу, чтобы вы кое-что вспомнили: Ракаль был одним из нас.

Без дальнейших слов еще двое гвардейцев спрыгнули в траншею, присоединившись к уже стоявшим там. Проявляя уважение к погибшему, насколько было возможно в таких условиях, все четверо начали осторожно извлекать останки Ракаля из мерзлой грязи. Иногда лопата натыкалась на особенно плотно спрессованный ком земли, и удар сотрясал черенок и руки копающего. Тогда у солдата могло вырваться приглушенное ругательство, но по большей части они работали в молчании. Четыре человека помнили о своем долге перед погибшим товарищем и законе всех защитников этого израненного города: Мы хороним своих убитых.

Челкар уже отвернулся, чтобы проследить за ремонтом другой части траншеи, которую обороняла рота. Последняя атака была особенно жестокой. Погибли двенадцать человек — считая Ракаля, уже тринадцать. И, по неумолимой логике этого места, Челкар ожидал, что следующая атака будет еще более яростной. Таков был порядок вещей здесь. В Брушероке можно было не сомневаться в одном: каждый следующий день будет хуже, чем предыдущий.