Брайан Ракли - Рождение Зимы

Стоя в центре площади, щитник Кейнина громко прочитал приговор. Публики было немного. Кроме наследника Крови и кое-кого из его Щита, всего несколько кучек воинов, кутавшихся в плащи, да с десяток жителей города, которых пригнали на зрелище в качестве зрителей. Это был бедный люд, оборванный и опускавший глаза. Они всеми возможными способами демонстрировали полное безразличие к происходящему, хотя Кейнин знал, что они распространят вести о его правосудии среди всех, немногочисленных, оставшихся жителей Андурана.

Другие Крови Темного Пути сначала осмеяли план Энгейна, не в самую последнюю очередь потому, что у них вызывала отвращение сама идея союза с кирининами. Даже когда сдержанное согласие было даровано, ему выделили не больше тысячи клинков Гир, и тех только для ложной атаки на Тенври. Правда, Верховный Тан торжественно заверил, что придет больше, если счастье укажет путь; разумеется, он считал, что такая возможность существует. И примерно сотня воинов Боевого Инкалла пошла впереди, конечно, со Шревой во главе. Все-таки мысль о том, что инкаллимы тогда, в Тенври, предали его семью, наблюдая с холма, как гибнут воины Горин-Гира, язвила еще кишки Кейнина, и он инкаллимам не доверял. Хотя именно Шрева высказалась в том смысле, что не только тан, но и все члены правящей семьи Ланнис-Хейгов должны умереть, и по собственной инициативе предложила несколько добровольцев для набега на Колглас. Эглисс снова предоставил Белых Сов для этой атаки. Однако насколько бы Кейнин ни презирал на'кирима, его ценность бесспорна. Без пропитания и проводников, которые обеспечили лесные твари, он мог бы потерять половину своих воинов на марше через Анлейн; другую половину, возможно, убили бы в перестрелках те же Белые Совы, если бы не были на его стороне.

Судьба сыграла жестокую шутку в самые последние дни перед выступлением армии. Жизнь уже не так крепко держалась в теле Энгейна ок Горин-Гира. Его силы стали резко убывать, а одного желания недостаточно, чтобы позволить ему выступить в поход. Поэтому, когда настало время, Кейнин и его сестра Вейн преклонили колена у отцовского ложа (при этом запах его болезни ударил им в нос) и пообещали ему положить конец Ланнис-Хейгам.

Палачи завязали сзади волосы жертв. Один из мальчиков — младший, судя по виду, — дрожал от страха. У него тряслись губы, он вздрагивал от рыданий, бившихся у него в горле. Кейнин это видел, но не обращал внимания. Его мысли были далеко от того, на что смотрели глаза.

Они уже почти достигли успеха. На севере атака через Долину Камней заманила в ловушку большую часть сил Ланнис-Хейгов; замок в Колгласе сожжен, и брат тана убит; Андуран до обидного легко пал сам. Но этого было еще недостаточно. Замок держался, и тан в нем ожидал подхода своих союзников. Если бы Тенври был атакован на несколько часов раньше, или сам Кейнин на один день позже выбрался бы из Анлейна, то в Андуране едва ли остался хотя бы один воин, чтобы занять позиции в замке, а Кросана можно было бы захватить по дороге из его столицы в Тенври. Это было намерением и надеждой Кейнина. И вот из-за такой-то малости судьба распорядилась по-своему.

В центре площади дружно блеснули клинки, и четыре тела упали вперед. Ноги колотили по земле, головы подергались и замерли, кровь брызнула на землю и побежала бесчисленными ручейками между булыжниками. Кейнин развернул коня и направил его к дому торговца, который они с Вейн теперь считали своим.

Вейн. Его половина, его сильнейшая половина, как он иногда думал. Он очень хорошо знал, что большинство воинов ее боялись больше, чем его. Усердие и пылкость веры Вейн в Темный Путь и в Кровь были путеводными звездами для всех. Вера и в его сердце горела ярко, но Вейн вносила в нее такую свирепую страсть, что блеск ее мог ослепить.

Энгейн не один раз пытался женить сына. Но ни одна из невест, предложенных Кейнину — ни ласково-льстивые дочери крупных землевладельцев, ни даже гипнотически прекрасная дочь Оринна ок Вин-Гира, — не смогла бы стать равной по силам соперницей Вейн. Кейнин не представлял себе женитьбы, пока не найдет женщину, способную померяться силами с Вейн и выдержать сравнение.

Он нашел сестру наверху, в комнате, которая когда-то была вполне великолепной спальней. Торговец, чья семья жила здесь, очевидно, был очень талантливым торговцем, потому что таких прекрасно оснащенных домов Кейнин в своем отечестве не видел, если не брать в расчет домов танов и их родни. На деревянных панелях, украшавших стены, изображались сцены охоты. В вычурных железных подставках горели свечи. На полу разостлали волчьи и медвежьи шкуры. Их нашли на чердаке вместе со многим другим, что забывает или бросает бегущая семья. Вейн сидела за узким длинным столиком с приделанным к нему полированным щитом и морщилась, расчесывая волосы гребенкой из оленьего рога. Ее немного искаженное отражение морщилось тоже.

— Сделано? — не поворачиваясь, спросила она.

— Сделано. Я предпочел бы видеть их, работающими на стенах.

— Четыре пары рук немногое сделали бы для защиты города от нападения, — возразила Вейн. — Зато четыре пары взрезанных глоток добавили нам еды.

— И то сказать.

Кейнин устало расстегнул кожаную тунику и бросил ее на пол. Легкая юбка, надетая под тунику, промокла насквозь.

— Нужно, чтобы кто-нибудь зажег свет, — сказала сестра. Он подошел и взял из ее рук гребенку.

— Сейчас. Позволь я это сделаю; ты выдерешь все волосы, пока расчесываешь.

Он несколько минут стоял молча, методично разбирая и расчесывая волосы. Сосредоточенность на задаче отвлекла его от тревожных мыслей. Даже грязные и всклокоченные, ее волосы были прекрасны. Он чувствовал запах дыма, грязи и пота.

— Ты хорошо потрудилась?

— Со строителями машин. Здесь дерева и веревок хватит на сотню военных орудий. Есть и умелые руки. Правда, нескольких лучших мы потеряли еще в лесу. Таким образом, еще несколько дней, и мы по горло закидаем их руинами их любимого города.

— Еще несколько дней. И неделя еще, чтобы взломать ворота или стены. Или две недели? Или шесть? У нас есть столько времени?

Она пожала плечами. Глядя на ее сложенные на коленях руки, Кейнин видел, что она перебирает кольца. Он мысленно улыбнулся. Эта старая привычка! Он давно ее заметил и всегда мог ясно представить себе: непослушный, независимый ребенок сидит в ночной рубашке и делает то же, всегда одно и то же, крутит перстни на пальцах. Это случалось, когда ее мозг напряженно работал, словно ее мыслям требовался некий внешний отклик. Она давно уже этого за собой не замечала, и если бы Кейнин сделал ей замечание (а он иногда делал, с самым наивным простодушием), то она впилась бы в него таким раздраженным взглядом, что он не мог не рассмеяться. Это раздражение тоже напомнило бы то серьезное выражение, с каким она, маленькая, смотрела на что-то такое, что по ее ребячьим представлениям было неправильно.