Вадим Чекунов - Шанхай. Любовь подонка

Несколько раз я покупал для Инны «траву» — ее почти открыто продавали вездесущие уйгуры. Но быстро прекратил: после анаши Инкины домогательства становились невыносимы. Ей все же удалось раскрутить меня на секс. Говоря проще, она обошлась со мной как с резиновым членом. Может, и нет, но чувствовал я себя именно им. Ни стоны, ни крики, ни умелые движения ситуацию исправить не могли — я больше не любил эту женщину, я больше не хотел ее. Все, что мог, было механическим набором обязательных поз и движений — с мутным осадком сожаления сразу после финала и бегством-затворничеством в ванную. Смывая Инкин запах, с недоумением вспоминал себя сходившим с ума по женщине за стеной. Ведь даже хотел убить... Неужели это действительно был я?..

Мучили сомнения. Не находившее выхода раскаяние перетекало в безнадежную тоску. Любая попытка что-то исправить лишь усиливала чувство вины.

Все, что я ни делал рядом с Инной, казалось мне пустым и зряшным, ненужной тратой времени и сил. Так пассажир, что сел не на тот поезд и обнаружил это слишком поздно, мечется по вагонам, дергает ручки дверей, надрывается перед равнодушными и заспанными проводниками. А потом, высаженный ночью на неизвестной станции, еще пробует куда-то бежать, волочит за собой чемоданы, стучит в окно закрытой кассы... Не понимая очевидного: его поезд — ушел.

…Площадь была утыкана ресторанчиками. Местная, сычуаньская, пекинская, индийская, японская кухни — выбирай любую. Дорого и невкусно, как и положено в туристическом месте. Повара, молодые ребята и девчонки, сноровисто жарили-парили отвратительную еду. За пластиковыми столиками — множество компаний, почти все русские. Шумные, толстые, красные от непривычного солнца, с налетом неистребимой провинциальности — на лицах, в одежде, в позах и жестах...

Два молодца, одинаковые с лица, — в футболках, обтянувших живот, «гавайских» шортах и дурацких белых «морских» фуражках с желтыми якорями-крабами, — сидели неподалеку от нас, осоловело поглядывая на бутыль «Столичной» среди тарелок с китайской кулинарией.

Пили за знакомство. Теплый ветерок шевелил листья пальм.

Зажглись фонари.

Небо над площадью наливалось вечерней синевой. Из бара в виде киоска со стойкой разносился забавный китайский рэп.

— Ты знаешь... — сказал я Инне, разглядывая пузырьки пивной пены. — Мне иногда бывает перед китайцами неловко — за наших.

— Пффф... — фыркнула Инна. — Когда это ты успел снобом стать?

Я огляделся.

— Ты не поняла. Я просто стал чужим… Не только им, тебе — тоже.

Она помолчала.

Достала сигарету.

Я разглядывал ее руки, ее большие руки.

Билась в висок, точно бабочка о стекло, навязчивая мысль.

Пауза в разговоре затягивалась. Инна в одной руке держала сигарету, а другою сжимала крохотную серебристую зажигалку, задумчиво постукивая ею по столу.

Цок. Цок. Цок.

Я вспомнил, как когда-то — очень-очень давно, в прошлой жизни — мы сидели с ней в кафешке на Профсоюзной: невкусный салат, белый пластик стаканчиков, сигаретный дым, ее пальцы, выстукивающие легкую дробь по столу.

Холодная морось сентября за окном. Наш разговор о поездке: «Ты там будешь, как Гулливер...».

Вот оно!..

Стекло треснуло — бабочка-мысль влетела в окно.

По-хозяйски расположилась в средоточии души, сложила невзрачные крылья: «Прими меня такой, как есть. Открой глаза!»

Я действительно попал в шкуру свифтовского героя: стал Гулливером — не тем, что попал в плен к вздорным лилипутам, но когда он жил в стране лошадей.

Долгое время я мнил себя просвещенным европейцем, терпеливо нес бремя белого человека, снисходил к азиатской жизни с высоты своего немалого роста.

Был таким же, как мой сосед Лас... Циником и демагогом.

Ненавидел обращение «лаовай». Находил китайцев забавными туземцами. Усмехался рассуждениям о «многотысячелетней культуре», добавлял про себя: «было, да сплыло».

Сейчас я другой.

Я не окитаился — это невозможно.

Я не прогнулся под китайцев психологически — это удел просвещенных китаистов, знатоков языка и культуры.

Я по-прежнему чужой для китайцев, но теперь и русские — чужие для меня.

Парадокс в том, что невзрачные на первый взгляд «туземцы» вдруг оказались гуигнгнмами, а соотечественники предстали настоящими еху[15]. Лаоваями.

Подобно Гулливеру, размышлявшему о семье, друзьях и сородичах и проницавшему в их внешности и душевном складе то, чем они являлись на самом деле — а они были еху, я с ужасом понимал про себя, что и я такой же. Быть может, немного изменившийся благодаря общению с гуигнгнами, но все равно — еху, чужой.

Только теперь уже — чужой всем.

Гулливера выставили из лошадиной страны. Он жестоко страдал и пролежал больше часа без памяти, когда «гнусное животное» жена обняла и поцеловала его. Меня пока вроде не гонят и даже продлевают визу. И поцелуи жены я перенес стойко, словно солдат, который выносит тяготы и лишения воинской жизни, как велит Устав.

У меня есть девочка-женщина, моя Ли Мэй. Стихии, в которые она верит — Земля, Огонь — не ладят друг с другом, но это хрупкое существо отважилось на борьбу.

Инка боролась со мной, Ли Мэй — бросила вызов всему окружающему миру.

Мне горько от собственного безволия. Душит чувство непоправимой ошибки, будто я упал в глубокий овраг, населенный тенями прошлого.

Нужны силы, чтобы выбраться.

Я посмотрел на темные черточки иероглифа «ли».

«Сила»…

Из раздумий меня вывел щелчок зажигалки.

— Ну и кто она? — выпустив струйку дыма, Инна попыталась улыбнуться.

Вышло холодно и кисло.

— Кто?

— Она. Та, которую ты любишь.

— С чего ты взяла?

— Вадик, Вадик... Я ведь тебя знаю. Слишком хорошо знаю. Ты без любви не можешь. Ты же у нас романтик. Больной на всю голову, извращенный романтик.

— Чего это «больной»?

— Ты алкоголик.

— Да ладно. А извращения-то причем?

— Мне рассказать тебе? При всех — пусть послушают...

— Не дури. Ну, хорошо, что ты хочешь знать?

— Что расскажешь.

— Она студентка. Ей девятнадцать.

— Китаянка?

— Э... в смысле... А, да, конечно.

— «Конечно»?

— Ну, просто — китаянка. Не придирайся, кончай.

Глаза Инны расширились от злого веселья:

— Да я бы с радостью... кончила... Да что-то в последнее время не удается. Теперь хоть буду знать, почему.

Мне показалось, она вся лучилась ненавистью. Особенной, выдержанной, вежливой ненавистью, характерной для офисных работников и людей из сферы обслуживания.

От ее улыбки стало неуютно.