Вадим Чекунов - Шанхай. Любовь подонка

В магазин я шел прикупить пяток чаедань — «ароматных чайных яиц». Обычные куриные яйца, сваренные вкрутую в невообразимо темной жидкости вместо простой воды. Скорлупа на них всегда почему-то давленая, но зато чистить удобно. Варят их прямо в магазинах, возле кассы, в больших кастрюлях. Яйца получаются разных оттенков — от нежного «кофе с молоком» до «дерьмо человека, сожравшего пару пачек активированного угля». Несколько лет я горделиво воздерживался от этого стремного для русского человека продукта. Потом открыл, что ими замечательно закусывать байцзю, вполне съедобная вещь.

Чем ближе подходил к магазину, тем отчетливей ощущал запах гари, даже сквозь затянувшую весь город пороховую дымку. Магазинчик, кажется, сгорел… Но нет, магазин был цел и почти невредим, только немного обуглилась стена с внешней стороны, да лопнула от жара витрина. А вот товары рикши-книготорговца, которые тот на ночь оставлял рядом, накрыв брезентом, сгорели напрочь. Скорее всего, петарда — размером с танковый снаряд — во время полночной вакханалии влетела прямо туда. Всю ночь грохотало так, что в квартире не было слышно телевизора, даже если врубить его на полную громкость. Весь Шанхай в эту ночь был похож, если взглянуть на него с высоты птичьего полета, на огромное электронное плато в искрах коротких замыканий.

Рикша стоял возле обугленной кучи и грустно разглядывал трехколесный велосипед, служивший ему складом, магазином и транспортом. Черные колеса драндулета, беззащитно-голые, без шин, выглядели совсем непразднично.

Увидев меня, рикша печально кивнул на пепелище.

Мне вдруг стало его пронзительно жаль. Накатила сентиментальная грусть, как бывает с глубокого и безнадежного похмелья, когда готов разрыдаться от любой мелочи...

У ног погорельца ютился большой пакет с новым товаром, но разложить его теперь было негде. На самом верху пакета я увидел знакомую картинку — на скамейке, спиной к зрителю, сидит человек с чемоданом.

Удивился. Вытащил тонкую книжицу из пакета, открыл.

«Я вам так скажу: жизнь идиота — не коробка конфет... Я был идиотом с рождения... Но я склонен думать о себе как о полудурке, или что-то типа того, но все же не как об идиоте — ведь когда люди думают об идиоте, они представляют себе таких монголоидов, у которых глаза в кучу, отчего они похожи на китаез, и которые пускают слюни и теребят себя постоянно за кое-что...»

Запросил рикша за книгу двадцатку. В порыве еще не отпустившей меня жалости я дал ему стольник, едва убедив оставить сдачу себе — рикша никак не мог понять почему.

Я забыл, куда шел и зачем. Развернулся и отправился домой. В радостном, почти детском предвкушении.

Книжный Форрест оказался мне куда более близким, чем киношный. Да и внешне у нас много было общего: по книге, еще в школе он уже был здоровяком, ростом под два метра. И тоже бывал в Китае. Не просто приехал погостить, но умудрился плодотворно провести время — спасти жизнь самому Мао и подружиться с ним.

О том, что этот идиот умел любить — глубоко и верно, я стараюсь не думать.

До тех пор, пока не пойму — умел ли любить я.

Хоть когда-нибудь...

— Когда-нибудь мы поймем, какими дураками были... — сказала мне утром Инна.

«Раньше, или сейчас?» — собрался было спросить, но какая, в сущности, разница…

Оставил ее в номере, сонную.

На улице, когда я вышел из гостиницы, было прохладно. Раннее светло-серое утро, без солнца, уже наполнялось жизнью. Катили свои тележки-кухни низкорослые смуглые продавцы. Лениво почесываясь, брел куда-то опухший мужик, на ходу позвякивая связкой ключей. Дворничиха в остроконечной шляпе гоняла метлой влажный мусор. Погромыхивая пустыми еще кузовами, выезжали на работу рикши.

Дождь давно кончился. Я курил на автобусной остановке и разглядывал мертвую зыбь облаков, застывших высоко в небе.

Ли Мэй прислала за вчерашний вечер шесть сообщений. В последнем написала, что не понимает, в чем дело. Хочет поговорить.

Милая моя девочка... Да разве я сам понимаю...

На каждое сообщение я отвечал одинаково:

«Я люблю тебя!»

Наверное, она сейчас еще спит.

Тем лучше.

Город оживал с каждой минутой.

Только что почти пустая улица стремительно заполнялась потоками велосипедистов. Словно пчелиный рой на вылете, они единой живой массой устремлялись к перекрестку, откуда уже раздавались свистки «трафик-ассистентов» и гудки автобусов. Плавно и почти бесшумно выдвигались солидные «ауди» и «вольво», отражая свежевымытыми стеклами и корпусами перламутровое небо. Поджарыми шакалами суетились старенькие такси-«сантаны».

Подошел мой автобус. Удалось втиснуться в него в первых рядах и даже занять место — в конце салона, на возвышении, над рокочущим двигателем. Там я и закемарил, едва не проспав свою остановку.

До обеда отсыпался дома, прямо в одежде завалившись в постель.

Снилось что-то странное.

Голый, я стоял по пояс в воде, холодной и непрозрачной, приседал и, растерянно водя руками, старался кончиками пальцев достать дна, что-то нащупать там, найти.

Схватил нечто скользкое — обеими руками. Выбежал на пустой песчаный берег. Сквозь мои пальцы, будто дохлая медуза, струился, стекал тягучими каплями гнилой кусок мяса.

Гнилое сердце…

Я бежал по мокрому песку, падал, а за мной шустро полз огромный, размером с газетный киоск, сиреневый краб. Когда краб настиг меня и легко перекусил мне клешнями ноги, я, подвывая и тонко скуля, попытался отползти, но руки тоже отлетели в сторону, и вот уже мелькнула перед глазами страшная серповидная клешня, нацеленная теперь на самое мое сокровенное…

Все, что я смог, — это заорать.

Заорал и свалился с кровати.

Телефон попискивал, извещая о пропущенных звонках и сообщениях.

Ли Мэй звонила дважды. Потом написала: «Где ты? С тобой все в порядке?»

В занятиях сейчас обеденный перерыв.

Набрал номер Ли Мэй.

Пять или шесть гудков. Возьми, пожалуйста, трубку.

— Да?

Шум и гомон.

— Привет!

— Привет! Я звонила тебе.

— Да, но я спал. Ты в столовой сейчас?

— Только что пришла. Как ты? Ты где?

— Дома. Слушай, а может, возьмешь что-нибудь, и приходи ко мне? Пообедаем вместе. А то я пока умоюсь-соберусь, в столовую опоздаю. Увидеться с тобой хочу. Очень.

— Я с одногруппниками тут... Ну, хорошо. Давай, конечно. Что тебе взять?

— На твой вкус.

Она пришла минут через двадцать. Едва слышно поскреблась в дверь.

Я уже успел смыть с себя запахи прошедшей ночи и переодеться в чистое.