Брайан Ракли - Рождение Зимы

Если же он задавал вопрос, который выходил за какие-то невидимые рамки, она притворялась, что не слышит, или уходила. Она не говорила о том, что их с Ротом ждет, не обсуждала их судьбу, как не говорила и об Иньюрене. А когда он спросил ее об огромном таинственном лице из прутьев и сучьев, которое надзирало за всем лагерем, она только чуть заметно качнула головой. Он уже научился ходить, потихоньку и осторожно.

По ночам, когда ему никак не удавалось заснуть от странного запаха кирининской палатки, он прислушивался к чужеродным звукам леса и лагеря. В эти одинокие часы, его, объятого тьмой, одолевали образы и воспоминания, которые безостановочно крутились в голове. Чаще всего это были сцены из ночи Рождения Зимы в Замке Колглас. Но был один человек, в ком он нуждался больше всего, чье отсутствие ранило его гораздо сильнее всего прочего, и которого он потерял задолго до той ночи: Лэрис, его мать. Пустота, которую она оставила в его жизни, так и оставалась свежей незаживающей раной. Тогда он плотно закутывался в меха на своей лежанке, как будто укрывался в ее объятиях.

Наутро четвертого дня с тех пор, как он очнулся, когда Эсс'ир принесла ему чашу с жидким бульоном, он почувствовал, что что-то изменилось. Она как будто светилась, чего прежде не было. Он спросил, не приняла ли Ин'хинир решения, но Эсс'ир не ответила.

Только сказала:

— Брат вернулся. Он к тебе зайдет.

Действительно, позже в сопровождении Эсс'ир в хижине Оризиана появился высокий, поджарый охотник. Он оказался внушительнее, чем все киринины, каких до этого видел Оризиан. Он вошел без единого слова и, казалось, занял собою все пространство палатки. У него были длинные серебристые волосы с металлическим отблеском и суровое лицо, сплошь покрытое замысловатой, синей татуировкой. Дымчатые глаза оставались бесстрастными, но уголки рта чуть-чуть дрогнули при виде полусидевшего на лежанке молодого хуанина.

— Мой брат, — объявила Эсс'ир. — Варрин.

— А я Оризиан, — сказал раненый юноша, страстно желая, чтобы его сердце так не колотилось.

Высокий киринин наклонил голову и прищурился. Оризиану показалось, что его чем-то пронзили.

— Альин, — сказал Варрин и вышел на утренний воздух.

Эсс'ир смотрела ему вслед, поглаживая щеку белыми ногтями.

Оризиан откашлялся:

— Что значит альин!

Она взглянула на него:

— Птенец, неоперившийся. Они выпадают из гнезд. Не годятся для охоты, — ответила она и вышла вслед за братом.

Он снова увидел Варрина в тот же день, когда Эсс'ир проводила его к костру, на котором их ждала миска с тушеным мясом. Брат присоединился к ним, когда они, сидя рядом, молча ели. Оризиан краешком глаза наблюдал за ним, украдкой разглядывая густую татуировку, изрезавшую лицо киринина. Наконец, он поставил миску и повернулся к Варрину.

— А что… — он чуть запнулся, — что означают эти знаки? На твоем лице?

Эсс'ир заговорила раньше, чем ее брат успел ответить:

— Это кин'тин. Тройной. Очень немногие имеют такой же.

Она что-то проговорила Варрину. И в который раз Оризиан подивился тому, как звучит ее голос, когда она говорит на Родном языке: как будто ручеек журчит и переливается.

— Я могу рассказать, как он заслужил кин'тин. Он согласен. Хочешь расскажу?

— Да, хотелось бы.

— Первый он получил, когда ему было тринадцатое лето, — почти благоговейным тоном начала Эсс'ир. — Он был копьем а'ана Тин Вир, пересекал земли Белых Сов. Они охотились на врага пять дней. Он положил стрелу в старика из-за дерева. Второй — когда ему было пятнадцать. Он вспорол одного из них ножом. До третьего прошло много лет. Кёркин позвал копье а'ана, и они шли по долине, углубившись далеко в земли врага. Они нашли семью у потока и всех их послали к иве. Варрин взял огонь из их лагеря. Они побежали к реке, но волчья стая врага была сзади. Многие пали. Кёркин и еще десятеро. Только пятеро вышли из деревьев и вернулись. Варрин принес огонь. За это ему дали третий кин'тин. За вражеский огонь.

Пока все это рассказывалось, Варрин рассматривал Оризиана пристальным, но равнодушным взглядом. Тому очень хотелось отвернуться.

Но вместо этого он спросил:

— Как же вы так легко пересекаете долину и добираетесь до Анлейна? А мы, моя Кровь, даже не знаем, что вы там?

Вопрос был адресован Эсс'ир, поскольку Оризиан был уверен, что ее брат его слов не поймет, но Варрин поставил миску, хотя она была еще наполовину полной, поднялся на ноги, сделал несколько шагов и полуобернулся.

— Хуанин не знает. У вас толстые уши и плохие глаза. Как и ваши ноги.

Оризиан остался смотреть, как киринин уходит.

— Варрин не очень любит хуанинов, — объяснила Эсс'ир.

— Не очень, — согласился Оризиан. — А ты, кажется, относишься иначе.

— Я не люблю твою расу. Но Иньюрен говорит о вас хорошо. О тебе.

Оризиан тут же забыл о Варрине. В щите Эсс'ир на мгновение появилась щелка; надо было воспользоваться ее необычной словоохотливостью и выспросить все, что ему так хотелось знать.

— Ты его знаешь? Иньюрена, я имею в виду. Он бывал в лагере?

— Я видела тебя, с большим человеком, и знала. Я тебя видела раньше, три лета назад, с Иньюреном в лодке. Близко от берега. Ты меня не видел, а он знал, что я наблюдаю. Он сделал знак.

— Мы никогда не высаживались на Кар Энгейс, — возразил Оризиан, торопливо соображая, как заставить ее разговориться. — Я всегда хотел пойти с ним в лес. Я знал, что он ходит на ваши стоянки, и хотел пойти с ним. Но он никогда меня не брал.

Эсс'ир смотрела на него:

— Почему ты хотел прийти к нам? Хуанин не ходит в во'ан.

— Я знаю многих людей, которые не любят кирининов. Полагаю, они боятся, но я совсем не такой. Я просто… просто я хотел посмотреть, на что похожи ваши лагеря. Посмотреть, как вы живете. Это трудно объяснить, но в последние годы мне часто хотелось… ну, побывать где-нибудь еще, кроме дома. Где-нибудь в другом, новом месте. И, думаю, мне хотелось узнать, куда это отправляется Иньюрен.

— Он так важен для тебя?

— Да. Несколько последних лет он был очень добр со мной.

Эсс'ир отвела с лица волосы. Жест был настолько небрежный и неуместный, что на одно ослепительное мгновение Оризиан был захвачен этим движением, сковавшим сразу и руки, и язык. Эсс'ир некоторое время оставалась неподвижной. Потом поднялась, словно пришла к какому-то заключению.

— Пойдем, я покажу тебе. Может быть, Иньюрен этого хотел.

Она вывела его за пределы во'ана. Они шли молча, она впереди, он сзади. И тут Оризиан понял, что Рот на его месте усмотрел бы в этом подходящий случай для побега; осилить Эсс'ир и удрать. Хотя Оризиан даже попытку такую обсуждать не стал бы. Во-первых, он сомневался, что бегает лучше кирининской женщины. Во-вторых, тогда Рот остался бы в лагере один. Оризиан знал, что отказ от побега его щитник расценил бы как полный провал. Но оставить Рота? Нет, на такое он не способен. Тем более что многим обязан Эсс'ир. Во всяком случае, он так считал. Ведь если бы она не нашла его и не принесла сюда, то он мог бы и умереть.