Стив Лайонс - Имперская гвардия: Омнибус

Взглянув вверх, Штель увидел, что Гавотский смотрит на него из люка в брюхе челнока и что-то кричит, но его слова заглушал вой ледяного ветра.

Ветер сильно раскачивал лестницу, и все, что мог делать Штель — держаться за нее. Невозможно было ни встать на лестницу ногами, ни сделать что-либо еще, не выпустив Воллькендена.

Штель подумал, что, может быть, если он убедит Воллькендена держаться за него, чтобы освободить его правую руку, он сможет поднять на борт их обоих. Он прокричал исповеднику, что надо сделать, но тот, кажется, не услышал.

Воллькенден сам что-то кричал ему, и Штель, настроив свой аугметический слух, услышал:

— … отпустите, будьте вы прокляты! Я не хочу возвращаться в ваши оковы, снова быть рабом вашего Императора! Мангеллан обещал мне, что я буду свободен! Он обещал…

И внезапно стало понятно, почему Экклезиархия, казалось бы, так желавшая вернуть исповедника, что готова была освятить его спасителей, все же не воспользовалась своим влиянием, чтобы отложить ради него вирусную бомбардировку; почему судьба такого важного человека была отдана в руки десятка простых солдат. Разумеется, Штель никогда не оспаривал эти приказы, но все-таки он удивлялся…

«Фактически святой». Так ему сказали о Воллькендене. Человек, который словами и верой вдохновлял на великие дела. Человек, который мог изменить ход войны, человек, чье имя стало легендой. Разве Экклезиархия могла отвернуться от него? Даже если они знали…

Мангеллан знал. И, злорадствуя, рассказал Штелю. Тогда Штель не стал слушать. А теперь у него не было выбора кроме как признать это.

Легенда была ложью. Тот, ради кого они через все это прошли, так рисковали, был обычным человеком: человеком, оскверненным Хаосом. Воллькендену суждено было испытание, и он это испытание не прошел. Его душа погрязла в скверне навсегда.

У Штеля не было шансов выполнить это задание. От него этого и не ждали. Воллькендена нельзя было спасти.

В конечном счете это было легче, чем он ожидал. Он мог и не пытаться. Надо только разжать пальцы…

И он сделал это, и исповедник Воллькенден полетел вниз — и Штель почувствовал, что его сердце дрогнуло от скорости и внезапности этого решения, о котором теперь было поздно сожалеть.

Он поступил правильно. Штель знал это с убежденностью, которую редко ощущал до того. Он знал это не только потому, что аугметика его мозга говорила, что это правильно, но и потому, что он чувствовал это. Он сделал то, что хотел от него Император — и о чем никогда не посмела бы просить Экклезиархия.

Воллькенден стремительно падал вниз, на необъятную белую равнину, но Штель не хотел смотреть на это. Он отвернулся, схватился правой рукой за ступеньку лестницы, и устало полез наверх, в челнок, к товарищам, к спасению…

ПОЛКОВНИК СТАНИСЛАВ ШТЕЛЬ молча стоял в кабине челнока и смотрел на холодный, белый шар Крессиды на экране.

Планета выглядела так же, как тогда, когда он впервые прилетел на нее. Но он знал, что Крессида сейчас иная, потому что его внутренний хронометр закончил свой отсчет. Теперь Крессида была мертвым миром; Штель знал, что он не доживет до того времени, когда люди вновь ступят на ее поверхность.

Бойцы его отделения — Гавотский, Анакора, Баррески, Михалев, Грейл, Палинев — сделали все, что должно было сделать. Они отразили атаку мутантов на челнок. Они связались с имперским крейсером, и теперь ждали, когда их подберут. Штель очень гордился ими, но сами они гордости не чувствовали.

Они не выполнили это задание, потерпели неудачу у последнего препятствия — так они думали.

Штель хотел сказать им правду — сказать им, что, в конечном счете, жизнь человека не важна. Что важно, так это легенда о человеке. И сегодня Ледяные воины сохранили одну такую легенду, и она продолжит вдохновлять людей на новые подвиги. Полковник Штель доложит командованию, что исповедник Воллькенден умер как герой.

Кресло генерала Властана, тревожно запищав, развернуло маленькое суставчатое сервоустройство, ввело иглу в шею старика и с резким шипением впрыснуло новую дозу серо-коричневой лечебной смеси.

Собравшись, Властан выдержал приступ головокружения, вызванный мощным лекарством. Пульс генерала ускорился, на лбу выступил пот, руки затряслись, в уголках рта выступила кровавая слюна — но вскоре состояние стабилизировалось. За столько лет он успел привыкнуть к последствиям уколов.

Правда, частота инъекций постоянно повышалась. Властан знал, что его состояние ухудшается, и это ещё сильнее раздражало генерала.

Он одиноко сидел в своем кабинете, мрачно взирая на бесформенную белизну за окном — заваленные снегом улицы Седдисварра, резиденции штаба командования Двенадцатой армии, окутывала серебристая морозная дымка. В комнате, напротив, было тепло, её хорошо согревали две термоспирали. Порывы ветра не сотрясали толстое стекло, так что Властан слышал только влажный хрип своего дыхания и жужжание гироскопов многоногого механического кресла. Эти шумы давно уже перестали мешать его раздумьям.

Несмотря на отличную звукоизоляцию кабинета, генерал знал, что улицы внизу наводнены солдатами — Седдисварр кишел активностью после недавнего падения Граззена. Если бы Властан как следует напряг слух, то смог бы различить тихие отголоски грохота востроянских танков и бронетранспортеров, двигающихся по широким проспектам. Учитывая, что важная для него кампания на Мире Даника, по большому счету, полетела вверх тормашками после взятия орками Барана, генерала несколько успокаивала близость такого количества тяжелой техники. Востроянские танки отличались мощью, надежностью и выносливостью.

Генерал понял, что теми же самыми словами он мог бы описать Максима, и от этой мысли одиночество приобрело нежеланный горький привкус.

— Варп вас побери, ещё не пора, что ли? — спросил Властан у пустой комнаты.

Скоро раздастся стук в дверь и войдет адъютант, чтобы помочь старой развалине одеться для полуденной службы.

Ветерану хотелось поскорее покончить с этим делом — испытываемое горе смущало его и вызывало отвращение. Властан думал, что давно уже пережил подобные недостатки — потакание своим чувствам было уделом куда более никчемных людей.

«Всё же, — сказал себе генерал, — стоило ожидать чего-то подобного. В конце концов, сегодня я должен почтить память последнего человека, которого называл другом».

— Подавить огнем вон то стабберное гнездо! — прорычал сержант Сергиев. — Мирков, Бребник, обойдите слева и закидайте ублюдков гранатами, иначе мы застрянем тут на весь день!