Кэтрин Азаро - Новая космическая опера. Антология

Имелся способ рассчитать, сколько зим Диафании Земля — Марс вмещается в земной год, однако Андре никогда ничего не рассчитывал, перед тем как вернуться в семинарию для ежегодного послушничества, и они — то есть зимы — неизменно заставали его врасплох. Однажды просыпаешься утром, а свет за окном потускнел.

Дверь кафе открылась, и весь ее проем властно заполнила фигура кардинала Синефила. Это был крупный мужчина с роскошной гривой белоснежных волос. Кроме того, он был адаптирован к космической пустоте и бел лицом, как слоновая кость. Он был весь в черном, с петличным значком в форме дерева. Зеленого, конечно же.

— Отец Андре, — окликнул Синефил через весь зал; его голос звучал, как полицейский мегафон. — Ты разрешишь мне составить тебе компанию?

Андре молча указал рукой на место напротив. Синефил подошел размашистыми шагами и плотно, с размаху сел.

— Не поздненько ли гуляете, господин Мортон? Это же вроде не в ваших обычаях, — сказал Андре и отхлебнул из чашки глоток чая.

Чай отдавал перепрелой соломой. Наверно, пакетик слишком долго пролежал в воде.

«Мочился я слишком долго», — укорил себя Андре.

— Я пытался найти тебя в семинарском пристанище уединения, — сказал Синефил.

— Ну и правильно, что пришел потом сюда, — кивнул Андре. — Здесь я обычно и сижу, если не там.

— А что, студенты все еще тусуются в этой забегаловке?

— Да. Собака вот тоже возвращается к своей блевотине, так и я. Или к чьей-нибудь блевотине.

К столику неспешно подошел официант.

— Меню потребуется? — спросил он. — Я буду носить все руками, а то столики испортились.

— Пожалуй, я возьму себе что-нибудь, — прогудел Синефил. — Ну, скажем, лхаси.

Официант кивнул и удалился.

— А как у них с клиентурой? — поинтересовался Синефил. — Настоящие люди еще заходят?

— Думаю, им не по карману даже перекрасить свое заведение.

Синефил обвел помещение взглядом. Словно лучом прожектора.

— Да здесь и так достаточно чисто, — подытожил он результаты инспекции.

— В общем-то, да, — согласился Андре. — Думаю, базовая окраска все еще действует и только тонкий, сложный грист вышел из строя.

— Тебе здесь нравится.

До Андре вдруг дошло, что он загляделся на кружение чая в чашке и на миг утратил контакт со своим начальником.

— С тех пор как я пришел в семинарию, — начал Андре и улыбнулся, — это кафе стало вторым моим домом. — Он сделал глоток чая и откинулся на спинку. — Именно здесь я испытал свое первое сатори.

— Слышал, слышал, это вошло уже в легенду. Ты вроде бы ел тогда картофельное пюре.

— Пюре из бататов, если уж быть совсем точным. Можно было взять три вегетарианских блюда, ну я и выбрал бататы, бататы и снова бататы.

— А вот мне эту сладкую картошку и насильно в рот не впихнешь.

— Это тебе только кажется. Бататы нравятся всем, а не нравятся, так после понравятся.

Синефил басисто расхохотался, его тяжелая голова запрокинулась к потолку, в красноватых, как бронза, глазах мелькнул на мгновение свет.

— Андре, — сказал он, отсмеявшись, — нам нужно, чтобы ты вернулся к преподаванию. Или к исследовательской работе.

— Мне недостает веры.

— Верь в себя.

— Это то же самое, что и вера вообще, как тебе прекрасно известно.

— Ты слишком хороший ученый и священник, чтобы так терзаться сомнениями. Мне уже начинает казаться, что чего-то я здесь не понимаю.

— Мне кажется, Мортон, что сомнение не пойдет к твоей прическе.

— Так вы решили? — спросил вернувшийся официант.

— Мне — шоколадный лхаси, — не колеблясь, откликнулся Синефил. — А отцу Андре — хоть малую толику веры.

Официант застыл в недоумении, его гристовая нашлепка то ли не смогла перевести слова кардинала Синефила, то ли превратила их в полную абракадабру.

«Этот официант, — подумал Андре, — он почти точно из Радиала Блаженных Садов. Подсобные работники в большинстве своем состояли в Семинарском Барреле. Там у них был свой профессиональный жаргон и тысячи диалектов, сильно разошедшихся. БАЛы этого клана бедны как церковные крысы, а на баррелевую зарплату приличного гриста не купишь».

— Ийе фтип, — сказал Андре официанту, конечно же, на жаргоне Блаженных Садов. — Это шутка.

Официант неуверенно улыбнулся.

— Все, что мне нужно, это крутой кипяток для моего чая, — добавил Андре.

Официант ушел с видом явного облегчения. Геройская внешность Синефила могла вогнать в дрожь и кого покрепче.

— Отсутствие у тебя веры не подкрепляется никакими эмпирическими доказательствами, — сказал Синефил. Это был приговор, не подлежащий обжалованию. — Ты — хороший священник, получше многих. С Тритона идут о тебе великолепные отзывы.

«Линсдейл, — подумал Андре. — Бродячий он, видите ли, монах. Бродячий стукач, так будет точнее. Ну, задам я ему на следующем конклаве».

— Мне здесь хорошо. У меня хороший приход, и я балансирую камни.

— Да, это создает тебе своего рода репутацию.

— У Тритона лучшая для этого гравитация во всей Солнечной системе.

— Я видел твои творения по мерси. Они прекрасны.

— Спасибо.

— А что происходит с ними потом?

— О, — улыбнулся Андре, — они попросту рушатся, стоит чуть-чуть отвлечься.

Официант принес шоколадный лхаси и саморазогревающийся графин воды для Андре. Синефил приложился к соломинке и враз уполовинил свое питье.

— Великолепно. — Он откинулся на спинку стула, удовлетворенно вздохнул и рыгнул. — Андре, я имел видение.

— Ну что ж, это твоя профессия.

— Я видел тебя.

— И что же, я кормился в «Вестуэйском кафе»?

— Ты падал и падал сквозь бесконечное море звезд. Графинчик забулькал, и Андре поторопился долить себе чашку, прежде чем из воды уйдет весь растворенный воздух и она станет безвкусной. Горячая вода и чуть тепловатый чай смешивались, образуя замысловатые водовороты. Болтать в чае ложкой он не стал.

— Твой полет остановило огромное дерево. Говоря конкретнее, ты в него врезался и застрял в ветвях.

— Иггдрасил?

— Нет, не думаю. Дерево было совсем иное, я никогда не видел его прежде. Это очень тревожно, ведь я привык думать, что есть лишь Одно Древо. Впрочем, это дерево было таким же большим.

— Большим, как Мировое Древо? Как Гринтри?

— Ничуть не меньше. Но заметно иное.

Синефил посмотрел вниз, на звезды, сверкавшие под ногами. В его глазах, сразу потемневших, замерцали серебряные искры. Адаптированные к открытому космосу глаза всегда принимают окраску того, на что они смотрят.