Фрэнк Херберт - Бог-Император Дюны

— Песчаных червей Свободные убивали водой, — пояснил Айдахо. — Утонув, черви производили эссенцию спайса для религиозных оргий Свободных.

— Но Владыка Лито еще не полностью Червь, — сказал Монео.

Хви, глядя на Монео, отпрянула назад.

Айдахо задумчиво поджал губы. Может быть, соблюдает запрет Свободных на слезы? Как трепетно Свободные всегда относились к подобной потере влаги! Отдавание воды мертвым.

Монео обратился к Айдахо:

— Я надеялся, тебя можно будет привести к пониманию. Владыка Лито сказал свое слово: ты и Хви должны расстаться и никогда больше не видеть друг друга.

Хви вынула свою руку из руки Айдахо.

— Мы знаем.

Айдахо заговорил с покорной горечью:

— Мы знаем его силу.

— Но вы его не понимаете, — сказал Монео.

— Самое большое, чего я хочу — понять его, — сказал Хви.

Она положила свою руку на руку Айдахо, чтобы не дать ему вступить в разговор. «Нет, Данкан, нашим личным страстям нет места».

— Может быть, тебе стоило бы МОЛИТЬСЯ ему, — сказал Айдахо.

Она повернулась всем телом и пристально вгляделась в него, пока Айдахо не отвел глаза.

Когда она заговорена, ее голос звучат живостью и вдохновением, которых Айдахо никогда прежде не слышан.

— Мой дядя Молки всегда говорил, что Владыка Лито никогда не отзывается на молитву. Он говорил, Владыка Лито смотрит на молитву, как на попытку насильно навязать свою волю выбранному богу, указать Бессмертному, что ему следует делать: ДАЙ МНЕ ЧУДО, БОЖЕ, ИЛИ я не поверю в тебя!

— Молитва — это форма спеси, — сказал Монео. — Навязывание себя в собеседники.

— Как он может быть Богом? — осведомился Айдахо. — По его собственному признанию — он не бессмертен.

— Я процитирую самого Владыку Лито, — сказан Монео.

— «Я — вся та часть Бога, которая должна быть видна. Я есть Слово, ставшее чудом. Я — все мои предки, разве это не достаточное чудо? Чего еще вы могли бы только желать? Спросите сами себя — где существует более великое Чудо?»

— Пустые слова, — глумливо заметил Айдахо.

— Я тоже над этим глумился, — сказан Монео. — Я бросил ему в ответ его собственные слова, сохраненные в Устной Истории: «Возвеличь славу Божию!»

У Хви перехватило дыхание.

— Он рассмеялся надо мной, — сказан Монео. — Он рассмеялся и спросил, как я могу возвеличить то, что уже принадлежит Богу?

— Ты рассердился? — спросила Хви.

— О, да. Он увидел это и сказан, что наставит меня, как жертвовать Божьей славе. Он сказал: «Ты можешь заметить, что ты до последней крохи являешься таким же чудом, как и я».

Монео отвернулся и посмотрел в левое окно.

— Боюсь, мой гнев сделал меня полностью глухим, и я был совершенно не подготовлен.

— О, он умен. — процедил Айдахо.

— Умен? — Монео поглядел на нею. — Я так не думаю, даже в том смысле, который подразумеваешь ты. В этом смысле, по-моему, Владыка Лито, возможно, не умнее меня.

— К чему ты не был подготовлен? — спросила Хви.

— К риску, — ответил Монео.

— Но ты многим рисковал в своем гневе, — сказала она.

— Не так много, как он. Я вижу по глазам, Хви, что ты это понимаешь. Отталкивает ли тебя его тело?

— Больше нет, — сказала она.

Айдахо расстроенно заскрипел зубами.

— Он вызывает у меня отвращение!

— Любимый, ты не должен так говорить, — сказала Хви.

— Ты не должна называть его любимым, — высказался Монео.

— Ты бы, конечно, предпочел, если бы она научилась любить более объемистого и злобного, чем грезилось когда-либо любому из Харконненов, — сказал Айдахо.

Монео пожевал губами, затем сказал:

— Владыка Лито рассказывал мне об этом злодейском старике твоих времен, Данкан. По-моему, ты не понял своего врага.

— Он был толст, чудовищен…

— Он был искателем ощущений, — сказал Монео. — Толщина оказалась побочным эффектом, — а затем, может быть, стала очень его устраивать, своим безобразием оскорбляя людей, — а он ведь находил радость в нанесении оскорблений.

— Барон заглотил всего лишь несколько планет, — сказал Айдахо. — Лито заглатывает все мироздание.

— Любимый, пожалуйста, — запротестовала Хви.

— Пусть его разглагольствует, — сказал Монео. — Когда я был молод и невежествен, совсем как моя Сиона и этот бедный дурачок, я говорил схожие вещи.

— Вот почему ты позволил своей дочери пойти на смерть? — осведомился Айдахо.

— Любимый, это жестоко, — сказала Хви.

— Данкан, склонность к истерии всегда была одним из твоих изъянов, — сказал Монео. — Я предостерегаю тебя — невежество жаждет истерии. Твои гены поставляют жизненную силу, и ты можешь вдохновить некоторых Рыбословш, но ты — плохой вождь.

— Не старайся рассердить меня, — сказал Айдахо. — Я понимаю, что мне не стоит на тебя нападать, но не заходи слишком далеко.

Хви попыталась взять Айдахо за руку, но он руку убрал.

— Я знаю свое место, — сказал Айдахо. — Я — полезный исполнитель. Я могу нести знамя Атридесов. Зеленое с черным на моей спине!

— Недостойный черпает силу, подогревая свою истерию, — заметил Монео. — Искусство Атридесов — искусство править без истерии, со всей ответственностью пользоваться властью.

Айдахо откинулся назад и встал на ноги.

— Когда твой чертов Бог-Император за что-нибудь отвечал?

Монео уставился на захламленный стол и заговорил, не подымая глаз.

— Он отвечает за то, что сделал с самим собой, — тут Монео поглядел вверх, глаза его были ледяными. — У тебя, Данкан, нет мужества взглянуть правде в глаза, выясняя, почему он так поступил с собой!

— А у тебя такое мужество есть? — спросил Айдахо.

— Когда я был разгневан больше всего, — проговорил Монео, — и он увидел себя моими глазами, то спросил: «Как смеешь ты чувствовать себя оскорбленным мной?» И тогда… — у Монео дернулось горло. — И это заставило меня в ужасе заглянуть в себя… Увидеть то, что он увидел, — слезы заструились из глаз Монео и потекли по щекам. — Во мне осталась лишь радость, что мне не предстоит такой выбор… что мне можно ограничиться тем, чтобы быть его последователем.

— Я прикасалась к нему, — прошептала Хви.

— Значит, ты знаешь? — спросил ее Монео.

— Знаю, не видя этого, — сказала она.

Монео проговорил тихим голосом:

— Я чуть не умер от этого. Я… — он содрогнулся, затем поглядел на Айдахо. — Ты не должен…

— К черту вас всех! — рассвирепел Айдахо. Он повернулся и кинулся вон из комнаты.

Хви проводила его взглядом, на лице ее было глубокое страдание.

— О, Данкан, — прошептала она.