Ольга Елисеева - Сын Солнца

— Вали отсюда, прыщ, — с досадой бросил он пажу. — Рыжий меня нашел, пусть он и останется, я ему доверяю.

Лаге, который вновь принялся перетирать сухие листья подорожника с паутиной, во второй раз выронил пестик. Впервые в жизни его заслуги поставили выше кривлянья Венсельма. «Если правда то, что говорит Огмис, здорово же шарахнуло хозяина! — подумал он. — Жаль будет, когда принц придет в себя».

— Я просил пить. — В голосе Серебряного Листа прозвучали властные нотки.

Лаге тотчас подал ему чашку. «Странно, — думал беглец. — А я еще считал себя каторжником!»

Все это — и повиновение окружающих, и богатая обстановка, и право командовать — было смутно знакомо ему. Как будто он обладал ими, но ненадолго лишился.

— Где мы?

— Недалеко от Ньорда, господин. Как только вы сможете ехать, тронемся в Асгард.

Ньорд? О да, Ньорд он помнит. Гнусная дыра! Они еще заставляли его рыть канавы! А вот Асгард — что это? Где находится?

Ничего этого вслух Серебряный Лист, конечно, не произнес. Вряд ли стоило смущать оруженосца своим беспамятством. Тут нужен кто-то постарше и поумнее. Словно в ответ на его мысли полог шатра откинулся и внутрь шагнул Огмис.

Он присел у складной деревянной кровати принца и положил ему руку на лоб. Пират инстинктивно стряхнул ее. Он не считал, что вёльв ему друг, и не хотел делиться с ним тревогами.

— Давай-ка ты расслабишься, — посоветовал старик. — Ляжешь обратно на подушки, закроешь глаза, а я расскажу тебе, что это за земля и почему здесь творится всякая чертовщина.

Серебряный Лист не возражал. Лишние знания не помешают, особенно в его положении.

— Это место зовется тропой Локки, — начал гость. — Был в древности такой демон. Люди боялись его и приносили ему в дар своих первенцев. Он то ли поедал их, то ли уносил с собой, никто не мог сказать точно. Но на время оставлял всех в покое. А потом приходил вновь, и вновь здешние жители должны были расплачиваться человечиной.

Принц прижал пальцы к вискам. Рассказ Огмиса был ему чем-то знаком, хотя он мог поручиться, что слышит о Локки впервые.

— У него были тысячи имен, и каждому он являлся под своим, — продолжал старец. — Но узнать его можно было легко, потому что он всегда требовал одно и то же. Как и другие существа его племени. Человеческая кровь питает их и придает силы для выживания в этом мире. Земля создана не для них, но они мечтают угнездиться здесь навсегда. Ибо то место, где они обитают постоянно, — настоящий ад.

Серебряному Листу стало жаль делиться землей с каким-то сбродом. Иногда при взгляде на ломкие волны океана или на зеленое море лесов, он думал: «Чуден мир!» И не знал, к кому обратить свое восхищение. Во всяком случае, не к богам — захватчикам, пришлецам, обжорам! Они, как жирные лемурийские торгаши, норовили обмануть простаков, подсунуть залежалый товар и заставить платить втридорога за сомнительные услуги.

— Миллионы лет назад, — продолжал Огмис, — колоссальное Зло было побеждено и сброшено с небес. Люди видели его в образе огромного раскаленного шара. Падая, он пробил землю как раз здесь, у макушки мира. Образовалась гигантская впадина, на дне которой Зло осталось погребенным навеки. Оно не может выбраться, но ворочается и стонет, мечтая о свободе. Из-за его дрожи происходят землетрясения, встают из океана волны величиной с горы, извергаются вулканы, унося тысячи жизней… Зло пленено, но не мертво. — Старик вздохнул. — Локки и другие ему подобные — лишь порождения той великой Беды, которая у нас под ногами. Сверху разлом накрыт ледяным панцирем. Молочное море — не более чем подтаявшая лужа на нем. А острова — песок и сор, нанесенный ветром. Но главный щит — люди. — Огмис пощипал бороду, раздумывая, следует ли говорить дальше. Но Серебряный Лист слушал внимательно, и вёльв решил закончить рассказ. — Наши предки были поселены здесь как стража. Их земли кольцом охватывали страшную впадину, не давая Злу вырваться наружу и поглотить остальной мир. А людям из внешнего мира — добраться до Зла. Каждый гипербореец несет на себе печать. Он охранник тюрьмы, к которой привязан так же крепко, как и заключенный. Он не может никуда отлучиться. Стоит одному звену выпасть, и цепь порвется. Мы невольники своей земли. Сознание этого невыносимо. Зло наблюдает за нами, Зло дышит на нас… Со временем мы все больше поддаемся ему. Постепенно люди забыли, зачем живут здесь, стали бояться и почитать порождений бездны. Давать все, чего бы они ни захотели. Только Алдерик смог воспротивиться, когда жертвы превысили мыслимые пределы. Как ему удалось прогнать старых богов и кто ему помог, он расскажет тебе сам. Если захочет.

А теперь поспи. — Рука старика легко скользнула по глазам принца. Веки сомкнулись, но принесенные сном видения не были приятны.

Король Алдерик сидел у окна, опустив подбородок на сцепленные руки, и молча смотрел во двор. Там полным ходом шли приготовления к Йолю. Слуги волокли котлы, женщины нагружали целые телеги медной посудой. Ее должны были отвезти на побережье и хорошенько отдраить, чтоб сверкала на зимнем солнце как золото!

В раскрытые ворота то и дело заносили вязанки хвороста, въезжали подводы с дровами и мороженой дичью. Даже до королевских покоев доносилось мычание, хрюканье, блеянье и кудахтанье. Накануне торжества весь дворец превращался в придаток кухни и скотного двора.

Йоль — самый веселый в мире праздник. Кушанья, подарки, награды. Песни, пляски, смех. Игры, выпивка, поцелуи. Ровно неделю Асгард будет стоять вверх дном, веселым карнавалом перетекая с улицы на улицу, из дома в дом. И если кто-то из жителей не побывает у конунга и не обменяет свои нехитрые гостинцы на золоченые яблоки и деревянных лошадок для детей, витые гривны и пестрые платки для хозяек, острые мечи и красные кожаные щиты для воинов — это будет расценено как вызов древним обычаям.

Народ любит Алдерика. Алдерик любит народ. На то и Йоль, чтоб хорошенько выпить! Можно высказать королю в глаза любое недовольство, и самое большее, что он тебе сделает, — двинет глиняной кружкой в лоб. Если не угодишь. А угодишь — подставляй горсти: серебро конунга на празднике льется рекой…

Так было прежде. Но не теперь. Король поморщился и отвернулся от окна. Ветер трепал его поседевшие волосы, заплетенные в две тугие косы у висков. За последний год он очень сдал. И хотя немного оправился после удара — снова обрел дар речи, а с ним и волю, — болезнь грызла его изнутри. Он ходил, опираясь на палку, и волочил ногу. Ясные прежде глаза затуманились и стали красными. Мало кто знал, что, оставаясь один, король почасту плачет.