Виктория Шавина - Дорога в небо

Уванг, тем не менее, позволил себе усомниться:

— Если они не готовы даже одобрить идею с птицей, то войну уж точно не объявят.

Он думал, с ним станут спорить, но маг молчал, а Даэа, тонко улыбнувшись, сотворила согласный жест.

— Непонятно, — признал он тогда. — Ведь если летни уедут с миром… Что нам это даст?

— Ничего не даст, — холодно сказал глава Дол. — Провал.

— Значит, мы всё-таки летней не отпустим?

— Отпустим, — отрубила Даэа.

Уванг Льера опасливо покосился на женщину. Та улыбнулась вновь, на сей раз вкрадчиво:

— Почему бы тебе не перестать спрашивать? Доверься союзникам.

Уванг не стал говорить, что союзники с их змеиными улыбками и ледяным спокойствием, не особенно к тому располагают. Вместо этого он уточнил по-деловому сухо:

— Значит, Льер получит контракт?

— Выиграете конкурс и получите контракт, — подтвердила Даэа.

Уванг не посмел больше спорить. Маг проводил его, запер двери, прислушался, а затем спросил, глядя на женщину испытующе:

— Ты понимаешь, что придётся развязать войну?

— Понимаю ли я? — насмешливо.

Глава Дол озабоченно нахмурился:

— И как мы заставим их всех проголосовать «за», если сейчас большинство «против» или сомневается?

— Не думай об этом, — снисходительно посоветовала Даэа. — Не усложняй. Летни получат гарантии мира, сядут в поезд. Всё честно. Просто никто не мог предвидеть несчастье, которое случится недалеко от границы. Там как раз опасный горный перевал. Дикари нападут на поезд, тот испугается и сорвётся в пропасть. К сожалению, летни вероломны и других подозревают в том же, так что вряд ли поверят в случайность случайности. Решит ли совет ожидать их новых послов, чтобы тем всё объяснить? Но зверь не возвращается туда, где его опалил огонь. Или совет сам направит гонцов — да только куда и к кому? Я боюсь, как это ни ужасно, но после долгих прений мы поймём, что сама судьба лишила нас возможности обрести понимание и сделаться союзниками.

— Судьба? — с сомнением хмыкнул маг. — Это покуда Тайны не спросят Основателя.

Женщина лишь отмахнулась:

— Не спросят. А с судьбой не поспоришь. Летни отомстят, ведь и мы бы мстили за убийство. И что нам будет делать, как не готовиться к войне?

Ветряные дудочки в кабинете стонут и плачут, их свист то усиливается, то стихает. Они прогоняют тишину, и воспоминания не смеют показаться. Мелькают и прячутся в колеблющихся тенях от занавесей, дожидаясь, пока стихнет ветер. А ветер над Анцьо, над пятью холмами, исчезает только в дни трагедий.

Сегодня тихо. Джевия давно притворяется спящей. Пятеро старейшин входят в кабинет. Проницательные, настроений земли и воздуха они не понимают.

Это называется «с молчаливого согласия». Ещё одна сделка: мы возведём тебя на трон, а ты забудешь, кто — убийцы твоего брата. Осудишь и казнишь их врагов.

И Лодак вновь остаётся один: вслушиваться в безмолвие спящего города, смотреть на портрет отца. Ларан больше похож на него, а художник явно льстил. Но за посмертной маской портрета — наверное, это чудится — виден тот, кто послужил вдохновением. Никогда Ларану не обрести его роскошное изящество, непринуждённость, а не вульгарность позы. Время не способно украсть чарующую тёплую улыбку вечно юного героя — потому, что на портрете её нет. Лодак помнит её и видит, если смотрит, как Джевия, сквозь картину.

«Мы возведём тебя на трон». Неслыханной щедрости дар — тридцать, сорок и более лет назад. Но не сейчас. Всё меняется, и даже Лета коснулись перемены. Что такое титул уана нынче? Несколько дней горького торжества и, если повезёт, он превратится в титул вассала, верноподданного одного из тех троих, кто сейчас в Весне. На тёмную фигуру соседа с юга Лодак делал ставку, доверяя симпатии.

Если бы ему дали выбор, когда жить и править, он устремился бы в прошлое, самое дикое и кровавое. В то время, когда непревзойдённые мастера только работали над бронзовыми дверьми, а зодчие — только строили погребённый храм. Задолго до рождения отца, может быть, ещё во времена владычества древних Богов. Как скоро его убили бы там — не имело значения. Он не хотел терять то, что чувствовал: гасить звёзды фонарями, прокладывать дороги через саванну, подменять вечно привирающих сказителей книжными выдумками. Не хотел жить в том краю, где выжить станет нетрудно. Пустыне не нужны сады, иначе не станет пустыни и её детей.

Тайная дверь в стене вновь отворилась. Начальник личной стражи простёрся ниц, вытянув перед собою скрещенные руки.

— Подбрось окровавленное оружие, драгоценности и тряпки, — распорядился Лодак. — Пусть люди узнают, что старейшины убили их повелителя. Часть стражников пускай наденут простую одежду, смешаются с толпой и подбивают горожан на расправу.

«Иначе, — подумал он, — воинов, верных мне, не хватит сладить с охраной».

— Я хочу видеть их головы, — докончил он. — И ни один из старейшин не должен пережить эту ночь.

— И куда она упадёт? — спросил один из очень важных и таинственных людей в плащах, треугольных шляпах и вуалях.

Стоило ответить, как подал голос другой:

— Так куда её сбросят?

— Смотрите, — устав давать разъяснения каждому в отдельности, отговорился квартен-командир из Льера.

Долгое время ничего интересного не происходило. Цели из камней и шкур стояли себе на месте, и важные люди, узнавшие друг-друга, несмотря на тщательную маскировку, увлеклись сплетнями, перемыванием костей знакомым и совсем пустой болтовнёй. Командир не мог отвлекаться. Он внимательно наблюдал за далёким холмом, с которого должны были подать флагом сигнал.

— Внимание! — окликнул он развеселившееся общество. — Птицы вышли. Грохот может оказаться неприятным. Пройдёмте за барьер.

Пернатых как раз стало видно. Они вынырнули из облаков и быстро снижались.

— Красиво летят! — оценил кто-то.

Ответить ему не успели. Грянул гром, пусть и сильно приглушённый, а над землёю там, где стояли цели, теперь бушевал ад из молний и пламени. Это длилось всего секунду, но потрясённым весенам показалось, что намного дольше. Когда же всё стихло, от шкур не осталось и следа. От каменной мишени — мелкие обломки, изъеденные язвами.

Важные люди больше не болтали о пустяках. В молчании, послушные, словно откормленное стадо, они опасливо подошли ближе. Вот кто-то первым ступил на землю, над которой пронеслась прирученная смерть. За ним второй. Следом — остальные. И тут они ощутили себя героями, преодолевшими страх гибели. Изумлённые возгласы хлынули рекой, перемежаясь смехом. Люди осмелели до того, что принялись разбирать осколки на память.