Виктория Шавина - Дорога в небо

К Хину он подчёркнуто не обращался и не принимал его в расчёт. Келеф не ответил, хотя взгляд у него был жёстким, насмешливым, а не виноватым. Нэрэи вдруг тоже притих и снова без всякой видимой причины.

У поворота он придержал остальных, осторожно принюхался, выглянул из-за куста:

— Путь свободен.

— Может, нам ползти? — подтрунил над ним Келеф, неожиданно дружелюбно. — А ежели всё-таки столкнёмся лоб в лоб, бежать с криками: мы — не мы, глаза обманывают вас?

— Лучше гордо объявить: мы в чудище. Или там «невидимость», как, помнишь, Леликуа? — загорелся Нэрэи.

Оба Сил'ан по-прежнему говорили на морите, но о чём-то своём, вместе пережитом. Быть может, воспоминаниях детства. Хин понимал мало, но общую суть уловил.

Наконец, Нэрэи вздохнул:

— Хотя не спасёт, — он оборвал полёт фантазии. — Против нас такая древность: он давно позабыл, как играть. Если умел.

Смешливый настрой у Келефа тоже пропал. Хин, раз уж ему было отказано в общении, рассматривал парк. Что и говорить, аккуратных и прилежных садовников тут хватало — некоторые из них мирно работали прямо сейчас на глазах человека. А вот вдохновенных, гениальных, смелых — не было. Сад вокруг старой крепости и тот производил больше впечатления.

Ровные дорожки, радиальные и круговые, выложенные причудливой мозаикой волн, подстриженные синие газоны, множество искусственных прудов, ручейков, миниатюрных мостиков, каменных фонарей и небольших водопадов. Деревья-конусы с редкой синей хвоей, мягкой словно восковая. Традиционный цвет семьи Биё задавал основной мотив в «зале» парка: травы-пола, деревьев-колонн; все остальные его подчёркивали. Безусловно, это было мило и приятно глазу, но Хин ожидал чего-то большего. Чего-то поразительного и запоминающегося, под стать Сил'ан.

Комплекс жилых зданий поднимался в отдалении и охватывал парк полукругом. Перламутровые, белёсые, крапчатые, здания не походили одно на другое. Ни весены, ни летни так не строили. Это была россыпь больших — иные и в три этажа — ракушек. Хин огляделся: не проползёт ли где гигантский моллюск?

Вода в затопленной зале была такой тёплой и чистой, что казалась уплотнившимся воздухом. Если лежать в ней без движения, легко верилось: и воды-то нет, просто под полом установлен мем,[45] усиливающий природную способность к антигравитации. Мэйя Сэф, которого из уважения к солидному возрасту даже другие кё-а-кьё называли Мэйя Аведа, с сожалением нарушил неподвижность, предпочтя одному чуду другое. Его влекло к куполу, но взлететь на высоту ваа никто из Сил'ан не смог бы. Тем приятнее было сейчас, то расслабляя мускулы хвоста — он расширялся, набирая воду —, то слегка напрягая их, медленно, нарочито растягивая удовольствие, подниматься ввысь.

Люди расписывали стены и плафоны своих зданий. Когда-то Мэйя мучился любопытством: как удаётся им туда взбираться. Потом проведал. Очарование загадки пропало, осталось знание о шатких конструкциях, с которых легко сорваться, разбиться насмерть или остаться калекой; о краске, капающей на лицо художника, что, вкупе с недостатком света, быстро губило его зрение. И это напоминало миф — Мэйя искренне любил человеческую мифологию: творец жертвовал своими глазами, а созданное им рождало в других, невеликих, но зрячих, благоговение, страх, трепет, сознание своей малости, но, может быть, и смутную догадку о том, каких высот способен достичь человек. Мэйя не раз думал: что побуждало творца к жертве? Вера ли в церковь и её бога, во славу которого воздвигалось здание? Или знание, что подлинный шедевр, вне зависимости от того, кого он должен прославлять и какой избрать мотив, заговорит и после краха культа, после падения кумира? И от создания до гибели будет рассказывать не о богах и заблуждениях, а о лучшем, что есть в человеке?

Или же творца вело обычное тщеславие: жажда прославиться, возвыситься, оставить след в памяти современников и потомков — самому стать кумиром?

А ещё Мэйя жалел, что никогда не сможет увидеть знаменитые росписи: зрение Сил'ан превращало их в хитросплетение тусклых обрывков намерений и позабытых чувств.

Купол затопленной залы — как и всё внутри резиденции — был совершенно чистым и, на взгляд человека, белым. Солнечные лучи пронизывали воду и не дотягивались до противоположной стены. «В их зале не хватает рыб, — подумал Мэйя. — В их парке не хватает души».

Вальзаару трудно давалось мысленное общение. Разумеется, он решил устроить встречу там, где говорить можно было вслух. Позволив ему отвергнуть затопленную залу, Мэйя в свою очередь отверг сразу все остальные комнаты. Сошлись на просторной беседке в парке, на маленьком острове посреди декоративного пруда. Здесь у корней старого раскидистого дерева поселились утки. На воде они сидели высоко, плавали неторопливо, с достоинством — видимо, молодёжь их тут не пугала. То ли нынешнее младшее поколение прежний глава запланировал совсем безобидным, то ли Вальзаар держал их в строгости. «Что вряд ли», — постановил Мэйя, отметив нерешительность в повадке хозяина.

Вальзаар робел. Мэйя мог это понять — перед ним робели многие кё-а-кьё. Не понимал другого: как хозяин резиденции, Вальзаар мог привести с собой многочисленную свиту. А он взял троих — это против семерых-то Сэф? Семерых… Одного не хватает. Люура. Впрочем, найдётся — тут потеряться негде.

Так что же Вальзаар? Хотел бесстрашие показать? Глупо. Боялся оскорбить? И всё же оскорбил, не соображая, что гость по одному лишь дыханию, по лёгкой дрожи подола, перебираемого беспокойным хвостом, всё поймёт. Но самое плохое, если он просто не подумал, а то и не додумался. В том кё-а-кьё нет никакого толку, кто, обладая властью, не умеет ей распорядиться. А этот позволяет обстоятельствам играть собой, и не стараясь обращать их в свою пользу, управлять ими.

С такими мыслями Мэйя нахмурился про себя. Не нравился ему Вальзаар, чем дальше — тем больше. И до последнего военного совета Сэф бы только порадовался нерасторопности и слепоте чужого главы, но времена изменились: сейчас он не видел своей выгоды в чужой беде.

Расселись. Мэйя оставил первое слово за хозяевами.

— Вам нравится у нас? — предсказуемо спросил Саели. Но голос звучал спокойно, и до того оказался глубоким, что лёгкой, едва ощутимой дрожью пронизал и старшего Сэф, и его свиту.

Мэйя смягчился:

— Недавно старик из рыбацкой деревни сказал мне, что любому музыканту под силу извлечь звук, но редкому — тишину. Я услышал её в вашей зале, где отдыхал. Помню, как услышал её впервые на улице Цветов. С той поры не умею насытиться звуком.

Вальзаар вздохнул, довольно меланхолично. И сразу перешёл к делу: